Грязные новости

Рассказал ей, что Феникс никогда не сомневался в ней, но Матиас выгнал его из ее жизни, отправил прочь, и я не приложил достаточно усилий, чтобы остановить его — вероятно, никто из нас не смог бы его остановить.

— Но ты ведь не участвовал в этом, — мягко сказала я.

Селиан пожал одним плечом.

— Я не мог остановить Матиаса. Его ненависть к Таунли не знает границ. Если ты думаешь, что я ненавистный ублюдок, то ты еще ничего не видела.

— Почему?

— Потому что Таунли действительно любят и уважают? Потому что сын не разрушил его брак? Черт возьми, откуда мне знать? Для меня они просто еще одна семья, питающаяся шампанским и икрой, которую LBC должен кормить.

Селиан склонил голову. Его лицо было стоическим, но взгляд кровоточил болью. Он был похож на «Воина», изрезанного на ленты и твердого, как сталь.

— Как только я признался, она убежала. Я видел боль и ярость в ее глазах… Я побежал за ней, и увидел ее под колесами автобуса. Вытащил ее. Сначала подумал, что с ней все в порядке. Крови почти не было. Через восемь часов Кэм умерла от внутреннего кровотечения.

В воздухе повисла тишина. Я хотела обнять его, но знала, что лучше не пытаться. Поэтому сделала то, что обычно делала моя мама, когда я плакала, что случалось не так уж часто. Она целовала кончики своих пальцев и прижимала их к моему сердцу.

Селиан нахмурился."

"— Какого хрена ты делаешь, бруклинская девчонка?

— Целую твою боль, — прошептала я, ни на секунду не удивляясь, как он узнал, где я живу, — манхэттенский принц.

Селиан повернулся и молча направился к зданию, и я последовала его примеру. Всю дорогу на лифте я думала о Фениксе. О том, каково Селиану видеть его после того, что случилось. О татуировке на предплечье Феникса об улыбающейся девушке. О Камилле. И о том, как он все еще переживает последствия ее смерти. О том, каково это, должно быть, Селиану — каждый день проводить здесь время с отцом или даже смотреть в лицо своей невесты.

Август.

У меня голова пошла кругом. Он сказал, что они с Лили поженятся в августе. Осталось меньше трех месяцев.

Лифт звякнул, и мы оба вошли в редакцию. Я не осмеливалась взглянуть в лицо Селиану после всего, что он мне рассказал, после того как он мне открылся. Потом мне пришло в голову, что мой босс ничего не знает о моей личной жизни — ни о папе, ни о маме, и уж точно не о Милтоне.