Гранатовый дом

У Тищенко в шкафу было множество такого добра, только вот Емельянов никогда не видел этой коллекции.

В общем, его начальник был жадюга и жмот. И за эти мерзкие качества характера опер ненавидел его еще больше.

В последний раз Емельянову довелось видеть довольно неплохую коллекцию импортного алкоголя дома у Али. Бутылки стояли в прозрачном стеклянном шкафу, и с удивлением Константин заметил несколько очень дорогих сортов виски.

Впрочем, Аля была спекулянткой, она все время нарушала закон и могла позволить себе то, что не могли позволить простые смертные.

"Эта мысль вызвала у Константина такое сильное отвращение, что, когда Аля предложила ему выпить виски, он отказался. Не хватало еще ему, оперу, пить воровское пойло! К тому же они оба уже были достаточно пьяны от красного вина, которое пили в шашлычной. Поэтому импортные запасы Али Емельянову не довелось продегустировать.

И вот теперь Тищенко, суетясь, по-воровски прятал кофе в шкаф, где было полно таких банок и бутылок, косясь на вошедшего Емельянова так, словно тот подсматривал за самым большим сокровищем в его жалкой жизни.

Не обращая на него внимания, Константин сел в кресло напротив стола, с развязным видом закинул ногу на ногу. Он ненавидел и презирал Тищенко до такой степени, что позволял себе держаться с несвойственной ему дерзостью.

— Чаю хочешь? — виновато скосил тот глаза в сторону.

— Нет, уже пил, — буркнул Емельянов, подумав: «Сам пей, жаба». Он очень часто называл Тищенко про себя жабой, но не потому, что тот был некрасив, напротив, Тищенко был писаным красавцем — по сравнению с самим Емельяновым, во всяком случае Константин искренне так считал.

Называл он его так потому, что Тищенко был жаден и завистлив, про таких людей говорят: «Его жаба давит».

— Читал твою докладную. — Начальник сел за стол, пододвинул к себе какую-то папку, но не открыл.

— Что теперь будет с этой девицей? — спросил Константин.

— Евгению Пересельчак отправили на психиатрическую экспертизу. Но и так уже понятно, что она неподсудна. После всех процедур ее до конца жизни запрут в дурке.

— На Слободке-Романовке? — удивился Емельянов. — Разве у нас есть отделение для таких?

— У нас нет.