Грань

Потому и изба новая нужна, попросторней.

Бородулин помрачнел, лишаи налились краской, и он ушел, ругаясь черными словами, обещая самому себе, что приморит норовистую бабенку, не даст ей жизни, не позволит, чтобы ей было радостней, чем ему. А радости у Бородулина было не так уж много. По-прежнему он хлебал по ночам зелье, колотил Настю, называя ее яловой коровой, и задыхался от зависти, глядя на чужих ребятишек. Настя родить не могла. Говорила:

– Ты ж все нутро мне отшиб. Какая я роженица…

Бросить бы ее да помоложе девку найти, но должность не позволяла.

За моральным обликом в районе строго следили. Немало мужиков погорело на этом скользком деле. А Бородулину сгорать ни к чему. Радость, которой так не хватало ему, заменял властью, тихонько прибирая к рукам всю Малинную. Лес нужен на новую избу, сенокос получше, лошади, чтобы те же дрова и сено привезти, – все через него, Бородулина. А он может и вырешить, а может и на порог конторы показать. Лучше отца научился Виктор Трофимович распознавать людей, любую нужду их и слабость оборачивал себе на пользу и радовался, когда еще один человек не мог и шагу шагнуть без оглядки на начальника лесоучастка. А вот к Елене никакого хода не было, ни мытьем, ни катаньем не мог ее достать. И пока ходила она перед ним, несогнутая, не спалось ему и не радовалось.

А Елена начала рубить сруб.

Вскинула глаза в вечереющее небо, увидела под самыми облаками прочную, двускатную крышу и глянула затем на землю, на толстое бревно с желтыми смоляными брызгами.

Глаза боятся, а руки делают. И она взяла в руки лучок. Железные зубья влезли в дерево, и брызнули на обе стороны пахучие опилки. Подпилила с одного конца бревно до середины, сколола запил топором, потом – таким же макаром с другого конца. И другое бревно, и третье, и четвертое. Уложила их встык и замкнула пространство будущими стенами. Чтобы в чашечку сруб рубить или в лапу, не хватало сил и сноровки, потому и придумали вдовы свой способ – бабий угол. В бабий угол рубила свою избу Елена. Прибегала вечером с работы и сразу хваталась за топор или за пилу. Когда сводило поясницу тугой болью и руки переставали слушаться, наливаясь тяжестью, она распрямлялась со стоном и запрокидывала голову в небо, в то самое место, где двускатная крыша подпирала голубизну. Подпирала прочно, надежно, и облака, подсвеченные снизу закатом, плавно обтекали ее. Прибывала сила, тяжесть уходила из рук, и Елена снова бралась за работу.

Сруб рос.