Горсть патронов и немного везения

Пусть их терпит Лужков, если хочет.

Кто-то перебрасывал из руки в руку нунчаки, наивно полагая, что может этим кого-нибудь испугать; кто-то пытался взглядом прострелить броню моего «Ягуара»; все алчно глотали слюни, решив, что я им привез мороженых червей в винном соусе.

Мы вышли. Цепь из десятка подонков замерла.

Кажется, я понял, где они зарывают трупы своих соплеменников.

Это была резервация отверженных китайскими общинами, которым отдали на откуп похоронный промысел, свалку и отлов бродячих собак. Не знаю, как называлось это у них — отстойник или лепрозорий; у нас это называется адом.

— Кто понимает по-русски? — перекричал я собачий вой.

— Я, — сипло отозвалось маленькое, вихрастое, колченогое, с лицом, походившим на гнилое печеное яблоко, существо с беззубым ртом, по сравнению с которым статус бомжа должен приравниваться к званию Почетного гражданина Москвы.

— Скажи, пусть не дергаются: я заберу свою собаку, если она здесь, и уеду.

Он перевел, прибегнув к какому-то диковинному эсперанто с заискивающими интонациями.

Отверженные загалдели все разом, а двое вдруг выхватили из-под лохмотьев короткоствольные автоматы и направили на меня.

Я уже давно обратил внимание на странную особенность человеческого поведения: когда на тебя направлен автомат, а тем более — два автомата, сразу начинаешь думать рациональнее.

«Как же, отдадут они тебе собаку! Скорее самого сожрут, а уж «Ягуар» для них наверняка представляет ценность в десять раз большую, чем ты сам!»

Слишком долгая жизнь среди людей затрудняет общение с нелюдями.

Плавным жестом вынув из кармана «ТТ», я выщелкнул обойму, двумя пальцами поднял пистолет над головой и так же плавно положил его на капот. Мои поднятые руки означали преданность идеям гуманизма.

— Скажи, что, если найду свою собаку, я заплачу! — покосился я на колченогого.

Он что-то залепетал, потирая большим пальцем об указательный, на помощь ему пришел китаец — ему, а не мне, ибо от меня, а не от него он получил по шее. Насколько я успел изучить за последние полтора часа великий и могучий китайский язык, он рассказывал им о содержимом моего левого кармана — в первую очередь, и о том, что я забыл его приятелей на дороге в пяти километрах отсюда — в последнюю.

Я еще не знал, чем кончится для меня этот коллоквиум, но уже знал, что не добром. Если бы мне вздумалось искать лучшей жизни на территории свалки в окрестностях Пекина, я бы непременно потрудился изучить язык своего нового отечества — из уважения к культуре страны.