Будешь моей, детка

Гладит ткань, точно котенка, восхищенно любуется каждой вещью, примеряет, а потом с по-детски приоткрытым ртом смотрит на свое отражение, а ее глаза сияют.

Кажется, я начинаю понимать мужиков, которые покупают своим бабам кучу всякой дорогой херни просто для того, чтобы их порадовать.

А когда детка меня целует — сама целует! — я еле держусь, потому что меня раздирает на части диким первобытным желанием. И нужна охеренная выдержка, чтобы отпустить ее, чтобы оставить тут вот такой — нетронутой."

"Но мысли о том, чтобы остаться с ней, нет.

Еле выдерживаю ночь, подскакиваю раньше звонка будильника и несусь к отелю. Заезжаю на парковку и пишу детке только одно слово: «выходи».

А сам чувствую, как внутри все распирает от сладкого предвкушения.

Детка мне ничего не отвечает.

Жду пять минут, десять, потом иду в отель. Поднимаюсь на лифте, открываю номер своей картой и вижу, что детка все еще лежит в кровати. Блин, ну хоть не сбежала — уже хорошо. А то от нее всего можно ожидать.

— Детка? А телефон тебе для красоты или как?

— Он разряжен, — глухо говорит она куда-то в подушку.

Я напрягаюсь, быстро подхожу к кровати и как только детка поворачивает ко мне лицо, сразу понимаю: все, бля. Приплыли. Ее бледная кожа горит нездоровым румянцем, а глаза слезятся и блестят так, как это бывает только у человека с серьезной температурой. Кладу руку ей на лоб и матерюсь. Детка горячая, и совсем не в том смысле, в котором я думал про сегодняшний день.

— Добегалась босиком по борделям? — злюсь я.

— Да, — вяло говорит она. И эта безэмоциональность меня почему-то пугает:

— Оль, ты как? Что болит? — растерянно спрашиваю у нее.

— Горло, — хрипло говорит она. — Глотать больно.

— А ноги не болят? — вспоминаю ее вчерашние боевые ранения.

— Ноги нет. Голова сильно болит, и еще холодно очень. — Детка плотнее укутывается в одеяло, словно гусеничка.

Это плохо. Она и так горячая как печка, а если знобит, то значит, температура еще будет подниматься.