Горничная с секретом

крышу, опять же, подлатать, защиту подновить. Да разве я дядюшку не знаю? Ведь всё на лекарства для Ивасика потратил, да на калачи для Соль. И кто бы спорил, только не я: в малых души не чаю! Но надо ведь и дяде о себе не забывать...

Ежели не дай Вещунья, с ним что случится, и меня рядом не окажется, ну что тогда с детьми будет?!

- Здорово, Гвэни, - поприветствовал меня дядя, приближаясь и я привычно-изумлённо захлопала глазами.

Вот как ему удаётся подходить так тихо и незаметно, что даже медвежьим слухом не услышать?!

Гвэни, или Гвэнифер, как меня звали бы, родись я на родине дядюшки, старый ведун зовёт меня лишь когда я в обороте.

Не спеша становиться Йеннифер, или «девочкой», сграбастала сухого, как жердь старика с косматыми чёрными бровями когтистыми лапами, прижала к мощной груди, заурчала утробно.

- Ну будет, дочка, будет, - растроганно прошептал дядюшка, зарываясь пальцами в косматую звериную шкуру.

Но я всё же не спешила с обратным оборотом: соскучилась так, что сердце вот-вот разорвётся, а такие нежности старый ведун допускал лишь когда я в личине.

умеет, сердца не видит. Оттого и строгость напускная: ведь такое сердце у старого ведуна мягкое, приходится обручами сковывать, чтоб не дай Вещунья не разорвалось от жалости ко всему живому.

В детстве я часто оборачивалась кошкой и слезала с печи к дядюшке на лавку: мурчала, лапами мяла, вдыхала самый лучший запах в мире - дядюшкин, трав да пряной прелой листвы, не могла надышаться.

- Ишь, бесстыдница, - говорил старый ведун, почёсывая мне за ушком. - Ну я тя отхожу хворостиной, седмицу сесть не сможешь.

И при этом гладил, гладил.

И ни разу не то, что пальцем не тронул, голоса на меня не повысил!

.Даже в зверином теле я ощущала, как дядя похудел за эти два круга, осунулся.

- Йе-ення-я-я-я!!! - раздался тонкий, но всё же оглушительный писк.

На крыльце стояла рыженькая девчушка с босыми ногами.

Ахнув, я обернулась в тот же миг.

Лямки сползли с плеч, мешок грохнулся оземь.