Горячий угон

– Трах! – звук от удара лбами был немногим тише, чем грохот упавшей табуретки. Потом мягко повалились на пол два обмякших тела. На ближайших кроватях поднимали головы разбуженные солдаты.

У Дзюры отвалилась челюсть, он попятился, но Гаврош прижал его к стене и уперся предплечьем в горло так, что тот захрипел.

– Шерк, – обманчиво-безобидно проскреб по ножнам выхваченный штык-нож. Острие уперлось «деду» в грудь, прокололо гимнастерку и кожу, капельки крови выкатились из-под клинка и покатились по животу. Дзюра побелел, задыхаясь, и, как выброшенная на берег рыба, хватал воздух широко открытым ртом.

– Не надо… Не убивай… – скосив глаза на штык, просипел он.

– Так скольких вы в петлю отправили? – совершенно спокойно спросил Гаврош.

– Нет, это я так… Был один, Вещёвкин, но он сам…

– Да, он сам, мы ни при чем, – икая, сказал снизу Родин, но Гаврош ткнул его ногой, и он замолчал.

Кириллов тоже пришел в себя, но рта не раскрывал. Все трое поняли, что они нарвались на редкого чокнутого «духа», из тех, которые расстреливали целые караулы.

В том, что он сейчас завалит всех троих, ни у кого из них сомнений не было. Наверное, потому, что сомнений не было у самого Гавроша. Он настроился на забой свиней, эта ментальная волна распространялась вокруг и на первобытном, животном уровне воспринималась теми, кого она касалась. Выполняя привычную работу, он приложил ладонь к груди Дзюры, как к обречённой свинье, чтобы точно определить – куда колоть.

– Почему у тебя так колотится сердце? – мимоходом спросил Гаврош. – Я зарезал сто восемьдесят три свиньи, и у всех сердце колотилось, как у тебя.

Дзюра молчал, как обычно молчат и свиньи. Лишь в оловянных глазах метались всполохи животного страха.

– А тебе приходилось кого-нибудь убивать? – продолжал Гаврош, как будто они задушевно беседовали в курилке.

– Н-н-н-ет, – еле выговорил гроза новобранцев.

– А пощупай у меня, – предложил Гаврош.

Как загипнотизированный, Дзюра приложил руку к его груди.

– У тебя вообще не бьётся, – с ужасом произнес он.