Голый край (СИ)

 — Который умер за тебя! Не тешь себя надеждами, он мертв!

— М-мама… — снова заплакала она, прижимаясь к исхудалой матери.

— И все мертвы! — кричала я. — А мы — нет! Мы живы, а значит надо продолжать бороться! Надо плыть на север, к Скагену. Строить новый дом. Растить сыновей и тесать новые топоры. Вы можете продолжать реветь и оплакивать то, что у вас отобрали, а я, Кира и братья Ульксоны будем убивать каждого из тех, кто напал на нас, пока земля не станет красной от их крови!

От криков мое дыхание сбилось, и я тяжело дышала, глядя на измученную толпу.

Я ждала секунду, две, десять, но никто так и не поднялся. Никто не закричал в ответ. Лишь в глазах безумной девочки Киры горел огонь искреннего восхищения, но и она не стала кричать вместе со мной. Все-таки она из тех, кто не станет выкрикивать боевые кличи на поле боя — она скорее молча улыбнется врагу и отрубит ему голову.

Выдохшись, я почувствовала, как в глазах у меня темнеет, а к вискам приливает кровь. Ну конечно, придумала тоже… За давлением следить нужно, и так много потрясений для одной ночи, а я тут глотку рву, чтобы всех взбодрить.

Ноги подкосились, и я медленно осела вниз, потирая виски пальцами. Хьялдур хотел мне помочь, но все, что он мог сейчас, это протянуть мне небольшой пучок засушенных трав, которые я начала жевать, морщась от горечи.

Тишина снова застыла над бездвижным драккаром. Но теперь она была слаба — ее почти сразу разрезал звонкий голос моей матери. Она тихо затянула печальную, медленную песню без слов.

Словно плач обрел форму мелодии и теперь застыл над кораблем невесомой дымкой.

И вскоре ее песню подхватила и другая мать, потерявшая мужа и, возможно, сына. А за ней еще одна. А за ними подхватил мотив и старик Хендерсон, дополняя хор женских голосов своей хриплой, старческой нотой. Тихо заревела в тумане тагельхарпа, и за ней уже весь корабль, полный беженцев, присоединился к таинственному похоронному песнопению, разносящемуся над бескрайним морем.

Но чем дальше шла песня, тем громче становились голоса.

Скоро плач и стенания в ней превратились в безответный зов, словно маяк для душ погибших мужей и сыновей. И, провожая их в путь, некоторые голоса начали выкрикивать высокие, резкие ноты. Такое я слышала на праздниках, когда танцевали молодые пары, когда юноши и девушки находили друг друга и влюблялись. И эти короткие выкрики звучали все чаще и чаще, превращаясь вскоре в боевой клич. Будто бы мы гнали по лесу жертву нашей охоты и пугали ее.