《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Самого опричника пробила дрожь, при виде той бессильной разбитости, которая оставила свой след на царском лице, но Фёдор не отпускал руки царя, силясь утешить его.

- Вот, что гложет меня, - прошептал Иоанн, не открывая глаз.

…

Владимир сидел за столом, держа Евдокию за руку. Княгиня недвижимо глядела пред собой, и глаза её, красные от слёз, блестели мёртвым стеклом.

Рынды, приставленные ко входу, молча лицезрели чету Старецких, холодно и бесстрастно.

Раздался гулкий отзвук шагов. Евдокия не повела головой – уж давно ей виделось то, чему нынче суждено свершиться.

Иоанн явился в залу, и Владимир не мог признать брата. Грозный, величественный царский лик веял беспощадным хладом.

Подле владыки бесшумной тенью ступал Фёдор Басманов.

- Я ей муж, и всяко прегрешение на мне, царе! – взмолился Владимир.

Рвение Старецкого было пресечено – опричник осадил князя за плечо, не давая ему подняться из-за стола.

- Слух али память твою отняло – неведомо, - молвил владыка, занимая трон во главе стола, - И всяко – просил я тебя – не взывать к милости моей.

Под эту мерную и холодную речь вошёл стольник, принеся две чаши, и ставя их супротив супруг Старецких.

Сердце Владимира забилось, и к очам подступила пелена. Мысли забились сумасбродным роем, уж превкушая, предвидя то, что нынче уготовано.

- Брат… - тихо умолял Владимир, мотая головой, не веря, не внемля тому, что видел он, - Я повинен во всём, лишь я, даруй ей жизнь, смилуйся!

- Ибо не милостив я, - произнёс Иоанн, глядя на того сквозь полуопущенные веки.

Старецкий задыхался, не в силах вымолвить того, что беспощадно горело у него на устах.

- Она… царе, великий добрый владыка, она носит дитя! – взмолился Владимир.

Лицо Иоанна на мгновение ожило – во взгляде проснулась какая-то кипящая жилка.

Но в то же мгновение княгиня громко сплюнула наземь, беря чашу в свои руки.

- Хоть умри мужчиной! – бросила княгиня, прерывая речь эту, гордо вздев чело.

- Нет! – вне себя от ужаса вскрикнул Владимир.

Басманову хватило сил не дать князю вырваться. Старецкий в страшном бессилии смотрел, как его возлюбленная жена собственною волей опаивала себя жгучим ядом.

Отрадная улыбка растеклась на устах Евдокии, когда её чаша уже была пуста. Несколько мгновений она пребывала в трепетном оцепенении, покуда едкое пойло не извратило её нутра. Иссушающая боль стелилась по горлу. Сердце лихорадочно билось, точно не ведая, что уж сладостней будет оставить всякую борьбу.