Глаз тигра. Не буди дьявола

– Это еще почему?

– Все говорят, на корабль напустили злые чары. И сегодня они туда не пойдут.

Проуст оглядел огромную массу чернокожих людей. Шеренга за шеренгой, в наброшенных на плечи звериных накидках, с угрюмыми, замкнутыми лицами, они сидели на корточках между шалашами и пальмами.

Два моторных катера уже стояли у илистого берега острова, готовые везти рабочих на крейсер «Блюхер» отрабатывать дневную смену. Обслуживающие катера немецкие матросы с любопытством наблюдали, чем закончится этот молчаливый бунт, и мичман Проуст кожей чувствовал их пристальное к себе внимание.

Проуст был в том возрасте, когда человек еще непоколебимо верит в свою смекалку, в достоинство и благородство старших и в прыщи. Другими словами, от роду ему было всего девятнадцать лет.

Мичману было совершенно ясно, что эти дикари затеяли свои штучки единственно для того, чтобы унизить его, Проуста. Для него это был выпад, направленный лично против него, чтобы подорвать его авторитет.

Он поднес правую руку ко рту и принялся задумчиво обкусывать ногти.

Проуст уткнул голый подбородок в грудь и принялся мрачно вышагивать по чистой прогалинке над илистым берегом взад и вперед.

Можно, конечно, послать один катер обратно на крейсер и доставить сюда комиссара Флейшера. В конце концов, это его, герра Флейшера, шаури (Проусту нравилось употреблять разные забавные словечки на суахили, как это делают в Африке старые служаки). Однако он понимал, что звать на помощь Флейшера – значит признать собственную несостоятельность, неспособность справиться с ситуацией.

«Нет-нет, – думал он, покраснев так, что красные пятнышки на его лице стали почти не видны, – посылать за этим жирным индюком я не стану». Проуст остановился и обратился к сержанту:

– Передай им… – начал он и неожиданно пустил петуха.