Глаша

Они прошли в небольшую банную горницу. Посередине комнаты горбился округлый обеденный стол, льняная застиранная скатерть покрывала его полностью, свисая кистями почти до пола. Запотевший пузатый лафитник с узким горлом, наполненный до краев ледяной анисовой водкой, манил немилосердно. Несколько хрустящих малосольных огурчиков живописно расположились на старом, треснувшем фарфором блюде, венчики укропа и смородиновый лист обрамляли их с пупырчатых бочков. В ноздри врезался головокружительный и острый запах ветчины, вызывая здоровый аппетит.

Выпив пару рюмок и хорошо закусив, друзья повели неторопливую беседу.

– Право, жалко мне тебя, Николай Фомич… Не «по Сеньке шапку» ты выбрал!

– Ну, полно тебе, вояка, жалеть меня. Смотри, еще завидовать будешь!

– Уж, чему тут завидовать? – с горечью в голосе, возразил Егоров.

– Вот ты меня, Тихон Ильич, удивляешь… По твоему разумению, я на старой карге должон жениться? – умильно захихикал Николай Фомич.

– Да по моему размышлению, ты вообще не должен уже жениться! Бесы тебя тешут. Года не те – женихаться… Уехала давно твоя карета с бубенцами. И звона не слыхать. Не смеши, ты, народ!

– Да полно тебе, Тихон Ильич, никого я не смешу. Много ли, в свадьбе любой смеху?

– Так свадьба-то разная бывает. Молодые люди должны свадьбы играть. Каждому овощу – свое время! Ну, скажи: приведешь ты ее после свадьбы в дом, а дальше что? Будешь с ней за руку хороводы по саду водить?

– Ну, почему же, хороводы? – выражение восторженной мечтательности появилось на физиономии у Николая Фомича.

– Уууу, слушать-то самому себя не тошно? Совсем сбрендил: как конфетки, говоришь! То-то, что конфетки… А дальше что? Какую любовь ты ей дать сможешь? Не в твоих силах уже сладость телесную молодой бабе обеспечить. Ей же детей надобно рожать.