Гангстер вольного города (СИ)

Еле остановился.

Тяжело выдохнув и выдав нечто нечленораздельно матерное, как ни в чем не бывало сел обратно и поехал дальше, изредка сворачивая на просёлочные дороги под чутким «навигаторством» Кита, знавшего этот маршрут лучше всех.

— Прошлого моего задания — сидеть тише воды, ниже травы, ты не понял, — заговорил я уже на подъезде к «месту». — Знаешь, ещё есть такое выражение: горбатого могила исправит. Слышал о таком?

Вместо ответа Вася заскулил.

— И я вот даже не знаю, закопать мне тебя рядом с ящиками или дать ещё побегать, как безголовой курице?

Варианты остаться без головы или быть закопанным Василия не устраивали.

Мне даже интересно, кто из его семьи передал своему отпрыску эти гены? Мама или папа? Или они оба делят мозг на двоих?!

Сарай, куда мы добрались спустя четверть часа, как я побил Козырева, представлял собой… Да нет, не сарай.

То был старый железный вагон, предназначенный для перевозки угля. Он оказался вкопан в землю больше чем наполовину. Роль крыши выполняли обычные деревянные доски, скреплённые между собой проволокой. Маскировали это безобразие еловые ветки и сухие листья.

Со стороны этот «тайничок» походил на кочку в лесу. Большую такую кочку.

Дверь вагона была вырезана прямо в корпусе и из него же сделана. А роль «защиты» от взлома выполнял самый простой амбарный замок.

Внутри оказалось на удивление чистенько и опрятно. Коробки с какими-то личными вещами и бумагами стояли на стеллажах, а злополучные ящики — у самой дальней стенки.

Мне показалось, или они подсвечиваются изнутри?

Приехали мы уже в сумерках, а в вагоне не было ни намёка на электрический свет.

Спустя какое-то время я обнаружил, что свечение мне не привиделось. Светились патроны. Причём каким-то странным зеленоватым цветом. Мать твою, они радиоактивные, что ли?!

Мои «люди» молчали.

Лопаты нашлись здесь же. И плевать, что в разобранном виде. Выдал Козыреву и черенок, и полотно.

— Копай, — сухо приказал я. — Прямо у порога.

Он уставился на меня со слезами на глазах. Всхлипнул, упал к ногам и принялся умолять оставить его в живых. Меня, разумеется, не проняло.