Фулл сайз. Только не в меня

– Очень рада, – фыркает несносная нянька, следя взглядом за Мариной, которая несется впереди нас, петляя между нечастыми посетителями молла. Мне кажется, что она напряжена до предела. Как собака, готовая порвать горло за своих щенков. Странное желание защищать так чужого ребенка. – Иногда вы все же бываете похожи на нормального человека.

– Я полон скрытых достоинств.

– Да, вы правы, – напряжение на лице Веры сменяется растерянностью. И я жду едкого ответа, но она молчит. Смотрит на разряженного хлыща в пальто – реплике дорогой фирмы, и кажется не дышит.

Черт, да кто он такой? Почему чертова «булка» сдувается? Мне не нравится она такой. Скучная и пресная. Мужик какой-то оплывший, строящий из себя хрен знает кого, идет нам навстречу, улыбаясь во весь рот недорогой бабенке, сплошь состоящей из силикона.

– Папа, тут одежки продаются кукольные, – кричит мне дочь, и я отвлекаюсь. Бегу к ней, боясь спугнуть заинтересованность девочки игрушками, подходящими ей. Маришка впервые с тех пор, как поганка Дашка ее бросила, заинтересовалась куклами.

Неужели магическая пилюля по имени «Вера» так быстро сотворила то, что я безуспешно старался сделать долгие годы? Тогда я должен Борюсику даже больше, чем любимого коня.

Нет. Моя дочь неисправима. Маленький пальчик показывает не на милашку Барби в розовом платьице, а на фигуру мускулистого шарнирного мужика в костюме супермена. Ну и пусть, главное, что это кукла, пусть даже похожая на стероидного быка.

– Как думаешь, плащ этот подойдет Всесильному? – задумчиво интересуется дочь.

"

"– Детка, это коллекционная фигурка, – приветливо улыбается продавщица. – дорогая, думаю твой папа не позволит…

– Я ей позволю все, – зло рычу я, отсчитывая купюры. Но ярюсь я не от глупости приветливой девки, а от того, что наблюдаю сквозь прозрачное стекло витрины. Я смотрю на Веру, стоящую напротив чертова мужика, лучащегося самодовольством и снисходительностью, что ли. Она сейчас кажется какой-то маленькой, сдувшейся, и судя по опущенным плечам совершенно деморализованной.

В моей груди зреет совсем маленькое, ничтожное, но невероятно болючее чувство. Давно забытая жалость колет, мешая дышать.

– Маришка, идем, – зову я дочь, которая прижимает к груди дурацкого уродца. Черт, мне хочется бежать на помощь толстой дуре, но я сдерживаю порыв. Иду размеренно, и расслабленно. Я король прайда. И только я могу сгибать эту толстую дурнушку. Она моя игрушка. Дорогая, надо сказать. И ломать ее какому-то придурку я не позволю.