Ты отдашь все!

 – Что ты, кстати, и делаешь. Так что хватит ломаться, собирайся и поехали!

– Это нарушение прав человека, – забубнил Всеволод Олегович, одарив нас недоброжелательным взглядом и направляясь к шкафу, где висело его видавшее виды демисезонное пальто.

* * *– Вот они, – торжественно объявил Гайворонский, бережно выкладывая на стол пачку писем, кокетливо перевязанную розовой ленточкой.

Я обратила внимание на розовую тесемочку, но ничего не сказала, просто развязала пачку и достала первое письмо. Гайворонский с видом оскорбленного достоинства отошел в угол и сел на низенький табурет.

В первом письме, однако, ничего существенного и интересного мне обнаружить не удалось. Лева писал о том, как он устроился на новом месте, обстоятельно перечислил болезни своей мамы и с гордостью сообщил о том, сколько теперь он зарабатывает. Ругал немцев за их пунктуальность. Особую нелюбовь заслужили у Маркова германские полицейские, несколько раз оштрафовавшие его за неправильную парковку. Размер всех штрафов Марков дотошно сообщил – с точностью, до последнего пфеннига.

Просил передавать привет всем, кто его еще помнит.

Второе письмо, пришедшее через пять месяцев после первого, в принципе имело примерно такое же содержание – рассказы о том, сколько Лева зарабатывает и что он приобрел на эти деньги. Марков хвастался приобретенной им недавно мягкой мебелью и ковролином, причем, он указал на то, что, если Сева будет продолжать «протирать свои старые мятые штаны в кресле директора музея, так и останется нищим до конца жизни».

Один лист письма вновь был посвящен болезням мамы Левы. Так же он спрашивал про «еврейскую парочку» Заботкиных. Просил время от времени напоминать «этим людям о том, что они должны бедному старому Леве деньги». Ну, и заодно он интересовался – «не появилась ли в фигуре Марины Анатольевны характерная округлость?».

В третьем своем письме Лев Марков долго, очень долго, на двух листах, описывал все болезни своей мамы. Писал он и о том, что Сева должен ему деньги.

На этой фразе я насторожилась, но следующие строки отмели все мои подозрения.

Марков писал, что за свою просьбу – поспособствовать прояснению деталей родословной господ Гайворонских – они должны ему деньги, которые, видимо, окажутся в состоянии ему отдать только с последней пенсии. Потом, подробно описав, как он занят и посетовав на германский бюрократизм, Лев снизошел до того, что пообещал Гайворонскому выяснить-таки интересующий его вопрос.