Ермак

Из всех землянок, со всех сторон к столбу потянулись люди. Одни смотрели на убийцу и молча отходили прочь, другие вслух соображали, что будет с девкой.

До полудня простояла Клава под палящим солнцем. Голову она уронила на грудь — от усталости, да и стыдно было смотреть на знакомых. Не подняла она ее и тогда, когда приблизился Брязга. Казак долго, с перекошенным от жалости и любви лицом, простоял возле девушки. Ничего не сказал и медленно, как от усопшей, побрел в свою землянку.

В полдень сошлись казаки, показался и батька с атаманами.

Клава пересилила себя и, вскинув голову, посмотрела на Ермака. «Казнит иль нет?» — спрашивал ее взгляд и, не получив ответа, перебежал на Якова Михайлова. Здоровенный казак вдруг обмяк, еле передвигал ноги. В глазах его читалось большое горе.

«Этот не простит», — решила Клава, но странно, ей вдруг стало жалка казака, хотелось упасть ему в ноги и молить о прощении.

За плечом батьки она увидела Иванко, бледного и мрачного. Он не поднимал глаз на сестру.

Ермак вошел в круг и поднял руку.

На майдане все стихло.

— Отвечай, девка, ты сгубила Василису? — громко спросил атаман Клаву.

— Повинна я, — искренно ответила казачка.

— Пошто ты сробила так? — снова спросил атаман.

— Из ревности. Ополоумела от обиды, — тихо обронила Клава и опустила глаза. — И сама не знаю, как это случилось…

— В куль ее да в воду, распутницу! — закричал Дударек.

Казачка вскинула голову, глаза ее блеснули:

— Врешь, Дударек, не распутница я! — громко ответила она. — Казните меня по закону, а гулящей я не была!

— Повольники! — обратился Ермак к казакам.

 — Как судить будем?

На круг вышел Иванко и поклонился товарищам:

— По донскому закону. Как сказал Дударек, тому и быть!

— Иванушко, братец! — вскричала Клава. — Покаялась я… прости для Бога! Кольцо отбросил со лба чуб и с угрюмой решимостью сказал: «За погубленую душу!» Казаки загалдели, каждый свое. — В Волгу пометать! — Каменьем побить! — Степным конякой истоптать! Ермак сумрачно молчал. Широко раскрытыми глазами Клава смотрела на атамана.

Она не ждала пощады, но так хотелось жить… Под грозными выкриками она вздрагивала каждый раз, словно от ударов кнутом.

— Что молчишь, батько? — спросил побледневший Иванко Кольцо.

Ермак встрепенулся, словно сбросил огромнул тяжесть.

— Браты, казаки, — заговорил он, — не к лицу нам с девками рядиться! Напрасно кровь пролила, горячая головушка! Не мы ей судьи. Пусть уйдет она от нас. Не место ей среди повольников. Это верно, что у нас самих руки в крови.