Ермак

Богдашка Брязга, выстукивая частую дробь каблуками, ухарски приговаривал:

Никому так не досталось,

Как мне, грешной сироте:

Съела рыбушку сухую —

Защемило в животе…

Выхаживая по кругу, он подмигивал Клаве, а та, словно ей было очень весело, смеялась и дразнила казака, то принимая вызвывающие позы, то призывно щуря глаза. Потом она, гневно взглянув на Ермака, повела Богдашку к обрыву и здесь, хотя сердце ее щемила тоска, шепнула ему:

— Терпи, казак, атаманом будешь…

В полночь все небо над Волгой застлало тучами, начал накрапывать дождик и погромыхивать гром.

От особенно сильного удара Ермак проснулся и сейчас же услышал два спорящих голоса за пологом шатра. Атаман прислушался: узнав голос казака Дударька и Василисы.

— Пусти! — настойчиво просила Василиса. — Мне только слово сказать…

— Убьет и меня, и тебя. Уходи, пока не бита! — пригрозил казак.

— Уймись, шалый. Непременно наградит, — уговаривала баба."

"— Будет ливень, торопись, чернявая, — не сдавался Дударек.

— Милый мой, да куда ж я укроюсь в такую пору? — жалобно простонала женщина, и не успел казак ухватить ее за руку, как она скользнула в шатер.

— Ну и бес-баба, свяжись только с такой! — с досадой проговорил Дударек. — Ну, да ладно, пусть сами теперь во всем разбираются…

Всю ночь над Волгой и крутыми ярами бушевала гроза; только к утру утих ливень и, как ни в чем не бывало, взошло ликующее солнце. Под его лучами задымилась мокрая земля и засверкали дождевые капли на деревьях, кустах и травах. Проснулись птицы, и чистый свежий воздух огласился пением и свистом.

В эту пору Иванко Кольцо отправился к кринице умываться и вдруг услышал негромкий женский плач. Иванко прислушался. Всхлипывала баба, горько-страстно жалуясь на свою судьбу. Кольцо осторожно пошел вперед. Под развесистой березой, на влажном мшистом пне сидела Василиса. По тугим смуглым щекам ее катились слезы.

— Ты что? — спросил Иванко. — Кто обидел?

Повольница сквозь слезы пожаловалась:

— Бат-ть-ко…

— Ишь, ты! — усмехнулся казак. — По виду строг и будто посхимился, а сам в темную ночь добрался-таки до медовой колоды…

Василиса вспыхнула:

— Не мели, Емеля! Постыдись…

— Да я же правду?

— Все вы так, словно борзые кобели, а батько иной… Ох, горько! Оттого и плачу, что прогнал… И не дотронулся…

Иванко смахнул шапку и захохотал:

— Воды-то, воды сколько ноне! Потопнешь… Ух, и нашла о чем плакать! Свято место впусте не бывает.

Милая, — прошептал он. — Затосковалась, а? — Он протянул к женщине руки.