Енот-потаскун (СИ)

Положила руки на плечи, подбородок на макушку, чувствуя его дыхание на шее.

- Наташ… Пока еще не поздно сказать: «извини, но нет». Я пойму… постараюсь по…

Это был совсем другой поцелуй, не как обычно. «Ничего не говори!» - вот что он значил.

Мне хотелось сейчас остаться одной. И не хотелось, чтобы Антон уходил. И он словно услышал меня.

- Знаешь, мне кажется, мы сейчас оба не в том настроении, чтобы куда-то идти. Если хочешь, я что-нибудь приготовлю на ужин, а ты приляг, отдохни. А потом можем кино посмотреть.

- Спасибо! – я вздохнула с облегчением.

- Давай, - Антон подхватил поперек живота Тошку, который традиционно попытался просочиться следом: ведь там же можно стирать! – Стоп, жирный. Ты со мной. Будешь помогать.

Я лежала в теплой воде, пахнущей бергамотом. Хотелось плакать, но слез не было. Только с душа иногда срывались капли и падали на лицо – как будто он делал это вместо меня. А еще хотелось, чтобы не было этого «до тебя». Но разве Антон мог что-то изменить? Как и я не могла вычеркнуть из своей жизни последние четыре года.

Он вошел, сел на край ванны.

- У тебя там рыба была какая-то мороженая. Я ее подтаял и на лимоне запек. Сейчас уже будет готова.

- Хорошо, - кивнула я.

- Спасибо тебе.

- За что? – удивилась я.

- За то, что выслушала. И попыталась понять… Во сколько у тебя суд завтра?

- В два.

- Мне с утра надо еще кое-что поделать, - Антон задумался, потом брызнул на меня водой. - Прямо туда приеду.

- Зачем?

- Затем! Вылезай.

Я ухватила его мокрой рукой за рубашку, заставив наклониться, и поцеловала.

23. Антон

- Ты знал? – спросила она.

- О чем?

Наташа сидела у меня на коленях, замотанная в полотенце. Я выбирал из рыбы косточки и клал кусочки ей в рот.

- О том, что рыбу в духовку надо было ставить полумороженой. Иначе она засохла бы. Или вообще сгорела.

- Ну… Не исключал такую возможность, - осторожно ответил я.

Наташа укусила меня за палец, а я дернул ее за ухо.

- Согласись, секс до рыбы лучше, чем после.

- Да, пожалуй, - кивнула она и дала кусочек Тошке, который тот сразу понес полоскать в своем тазу.

Напряжение спало, но… не совсем. Я прекрасно понимал: ни этот разговор, ни то, что было между нами потом, в ванной, тему не закрыли. Не могли закрыть – хотя бы уже только потому, что она из разряда незакрываемых. Нельзя взять и стереть мое енотское прошлое, словно карандашный рисунок. Это всегда будет – как червоточина в яблоке.