Эмиграция, тень у огня

Я слышала, как шуршит язык в его пересохшем рту. К тому же он, как и большинство его товарищей, почти не говорил по-русски.

Сидя сбоку от пианино, я строго смотрела мимо студента в окно, постукивая карандашиком по откинутой крышке инструмента.

— Что я вам задавала на дом?

Стоя на почтительном расстоянии от меня и полукланяясь, он отвечал робко:

— Шуман. Сифилисска песен…

Карандашик зависал в моих пальцах.

— Что-что?! — грозно вскрикивала я. — Как-как?!

От страха под мышками у него расплывались темные пятна.

— Доставайте ноты!

Он суетливо доставал из холщовой, неуловимо пастушеской сумы ноты «Сицилийской песенки».

— Читайте!"

"Сощурив глаза от напряжения и помогая себе, как указкой, подрагивающим пальцем, он старательно прочитывал: «Си-си-лисска пессн…»

Особенно ярко — слово в слово — запомнила я один из таких уроков, может быть, потому, что впервые искра сострадания затеплилась в моей подслеповатой душе.

Накануне мы разучивали «Серенаду» Шуберта. Разумеется, перед тем как приступить к разучиванию самой пьесы я подробно и внятно, простым, что называется, адаптированным языком объяснила, что это за жанр, когда и где зародился, как развивался…

— Итак, повторяем прошлый урок, — начала я как обычно сурово.

Он сидел на стуле, держа на коленях смуглые небольшие кисти рук, и тупо глядел в блошиную россыпь нот перед собой.

— Так что это — серенада?

— Ашул-ля, — наконец выдавил он.

— Правильно, песня, — милостиво кивнула я. — На каком инструменте обычно аккомпанирует себе певец, исполняющий серенаду?

Он молчал, напряженно припоминая, а может быть, просто вспоминая смысл того или другого русского слова.

— Ну… — подбодрила я и жестом подсказала: левой рукой как бы взялась за гриф, кистью правой изобразив потренькивание на струнах. Не повернув головы, он скосил на меня глаз и испуганно пробормотал:

— Рубаб-гиджак, дрын-дрын…

— М-м… правильно, на гитаре… Э-э… серенада, как вы знаете — ночная песнь, исполняется под балконом… Чьим?

Он молчал, потупившись.

— Ну? Чьим?.. — Я теряла терпение. — Для кого, черт возьми, поется серенада?

— Там эта… девчонкя живет, — помявшись, выговорил он.

— Ну-у, да, в общем… что-то вроде этого. Прекрасная дама. Так, хорошо, начинайте играть…

Его потные пальцы тыкались в клавиши, тяжело выстукивая деревянные звуки.

— А нельзя ли больше чувства? — попросила я.