Эмиграция, тень у огня

Одна только безнадежная усталость и странное ощущение нескончаемости этой, в общем-то, недлинной войны.

Гриша налил водки в стакан и, подняв противогаз за рыло так, что тот застрял у него на лбу, как стетоскоп, выпил залпом.

— Боже мой, — сказал он, — как все осточертело! Эта война кретинов… Смотри, в который раз Он напоминает нам: живите как люди, живите же, суки, как люди: не воруйте, не лгите, не лейте друг на друга дерьмо, — он махнул рукой… — Смотри, они думают, это называется — Саддам, Америка, ООН, то-се, прочая муйня.

— Гриша, — сказала я гудящим в противогазе голосом, — гори оно все огнем, если и здесь нельзя ходить со своим лицом.

Загудел сигнал отбоя. Я аккуратно сняла противогаз, сложила в коробку, затянула ремешки.

— Налей и мне водки, Гриша, — попросила я.

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Подожди, я помолюсь и отвезу тебя в Рамот… Ты выглядишь, как дохлая корова.

Гриша жил сразу в нескольких местах, вернее, ему негде было жить совсем. Будучи, как многие пьющие люди, человеком редкостного благородства, он оставил бывшей жене и детям прекрасную квартиру в центре Иерусалима, за которую до сих пор выплачивал долг банку — чуть ли не половину своей зарплаты.

— Разреши, я домой позвоню, — попросила я, — успокою своих.

Пока Гриша молился в уголке, я набрала номер своего телефона. Долго не соединялось, потом долго не подходили. Наконец сняли трубку.

— Боря, это я…

— Нет-нет, — ответил незнакомый бас на иврите. — Вы ошиблись. Это семейство Розенталь.

Я ощутила обморочную пустоту в области солнечного сплетения, нечто вроде космической черной дыры, в которую со свистом втягиваются внутренности, и бросила трубку.