Эмиграция, тень у огня

Неподалеку, у дверей дома, перекинув ногу на ногу, сидел охранник, пианист из Свердловска Миша Кернер. У него, как обычно, был отсутствующий вид…

Миша обладал редкостным туше, которое невозможно выработать, а нужно с ним родиться. Коньком его был Шопен. Несколько раз он выступал здесь же, по пятницам. Однажды исполнял все 24 прелюдии Шопена. Я была на концерте и, помнится, глядя на черный Мишин фрак и вдохновенные руки, ласкающие клавиатуру, никак не могла избавиться от мысли: где в данный момент он оставил куртку охранника и пистолет, который по закону нигде нельзя оставлять, и не вычитают ли у него из жалованья часы концерта?

Рядом с Мишей стоял замызганный хиппи — в грязной майке и продуваемых джинсах — и, покачиваясь, бормотал что-то по-английски, пытаясь рассказать Мише свою жизнь.

— Чувак, иди себе, а? Чувак, смотри, ты замерз совсем… Чувак, холодно, летом поговорим…

— А вы и между собой говорили по-русски? — вдруг спросила я.

— Когда?

— Ну вот в детстве, в Харбине…

Он оживился.

— Да по-каковски же еще? Деточка, Харбин был русским культурным городом! У нас в еврейской школе преподавание велось на русском языке по программе русской гимназии. Мы даже ставили спектакли — «Маскарад», например, пьесы Островского, «Бориса Годунова»… В «Годунове» Самозванца играл Мотька Гершензон. Помните, то место: «Ты заменишь мне царскую корону!» Я был суфлером и подсказал Мотьке — «корову»… «Ты заменишь мне царскую корову!» Родители Мотьки, понимаете, держали молочную ферму… — Яков Моисеевич захихикал со свежим изумленным удовольствием, будто подшутил над Мотькой не шестьдесят лет, а минут двадцать назад.

Кстати, знаете, как расшифровывали это название в то время? «Китайцы возят жидов даром»… Да, КВЖД… она шла от границы России до станции Маньчжурия, до Владивостока, пересекала реку Сунгари… Вы знаете что-либо об этих краях?

— Не помню, что-то читала…"

"— Ну! Река Сунгари… могучая, полноводная — несколько километров в ширину. А рыбы сколько! Впадает в Амур.