Элиза и ее монстры

Уоллис фыркает, а затем замолкает. Это тяжелое, неловкое молчание, молчание такого рода, когда в голове каждого из вас стоит крик и ты не понимаешь, почему другой не может прочитать твои мысли.

Я думаю: Ты тот парень, о котором я читала в «Уэстклиффской звезде»!

И еще: Твой папа кончил жизнь самоубийством, я все еще пытаюсь осознать это и потому не могу даже представить, каково приходится тебе.

И наконец: Я действительно рада, что ты рассказал мне обо всем, но я плохо умею выражать свои мысли и не знаю, как сказать о том, что думаю.

Уоллис сидит тихо с таким выражением на лице, что становится ясно: он, должно быть, кричит еще громче, чем я. Он с минуту держит сложенный лист бумаги, оглядывает класс и наконец пишет:

Письмо?

И что бы я на его месте хотела услышать, если бы я таким вот образом потеряла кого-то из родителей? Если бы мне было страшно? Если бы оказалась отрезанной от того, что люблю делать, и от своих друзей? Если бы я была счастлива и хотела сказать кому-то об этом?

Я пишу: Ты в порядке?

Он пишет: Думаю, да.

Я заплыла на слишком большую для меня глубину, но черт побери, я могу научиться держать голову над водой, если как следует постараюсь. Я знаю здесь и сейчас, что Уоллису нужно от меня это. Он поведал мне правду о себе, а я не могу поведать ему правду обо мне; но я способна по крайней мере набраться сил и сообразить, что надо сказать. Я все время пишу подобные строчки. Рисую важные разговоры, изменяющие моих персонажей. Может, я не умею сказать обо всем этом вслух, но знаю, как изложить мои мысли на бумаге.

Я пишу: Наши отношения это не изменит.

Он берет листок, читает. Кладет лоб на руки. Листок закрывает его лицо. Он сопит, тихо, сухо, и, может, это ничего не значит. Никто вокруг не обращает на нас внимания. Когда он снова собирается писать, то выглядит нормально, только под глазами небольшая краснота.

Карандаш завис над бумагой. Он царапает – именно что царапает, сильно и быстро – слово Хорошо. Затем отдает мне.

Я жду несколько минут перед тем, как написать:

У письма был сильный заголовок.

Я не могу не упомянуть об этом, и чем раньше, тем лучше. Уши Уоллиса становятся красными.

Сентиментальнее некуда, да?

Может, только немного.

Это все, что я смог придумать.

Странно, что кто-то говорит мне вторую по значимости строку моей собственной работы и действительно имеет это в виду. Еще более странно, что теперь я знаю, почему у него искривлен нос и почему он не говорит вслух на людях. Но он не знает, кто я.