Джокер

Его даже позвали в один из английских клубов, агент которого настойчиво предлагал ему два раза, что само по себе было невероятно, переехать в Великобританию. Но к тому времени бабушка была уже слаба здоровьем, и Адам не смог оставить ее, зная, что та зачахнет в одиночестве.

— Гордеев, ты реально дебил. Это такой шанс… ты только подумай, насколько жизнь твоя изменится. Ты сможешь зарабатывать нормальные деньги и присылать их бабуле, а потом и ее заберешь к себе.

— Кость, — Адам махнул рукой, протягивая пиво.

По правде говоря, он всегда был поборником соблюдения режима, но сейчас мы праздновали день рождения Адама вдвоем в тесной кухне. — Боюсь я, — он понизил голос, чтобы не услышала старушка, находившаяся в своей комнате. — Ей уже сейчас тяжело. А ты говоришь ""зарабатывать деньги""…Да, пока это случится, загнется она тут. У нее нет никого, кроме меня, понимаешь?"

"Я, конечно, кивал головой, но понимал, что душу бы продал за такое предложение. А этот чудак так просто отказывался от шанса, который выпадает раз за всю жизнь.

Мистер Благородство, мать его. Тогда я даже не представлял, насколько он соответствует этому шутливому статусу.

И при этом я никогда не считал его идиотом и не начал относиться к нему хуже, я продолжал восхищаться им, человеком, который был способен на большее, чем я, чем миллионы других. И я сейчас не о спорте.

И даже, когда его взяли в состав ""Динамо"", а я пока так и оставался в родном городе, мы продолжали созваниваться и переписываться в интернете, уже куда реже видясь вживую.

Пока я не ввалился к нему домой без звонка, без предупреждения. Черт, я стоял под дверью его квартиры и ни капли не сомневался в том, что меня не сдадут, впустят, и, если будет возможность, помогут. Просто потому что Адам был единственным кто навещал меня в психушке. Правда, всего два раза, его больше и не пустили бы — он не был моим родственником. Но Гордеев то ли подкупил, то ли соблазнил медсестру, и мы с ним увиделись там. Он же попросил ее приносить мне письма, сложенные вчетверо листочки бумаги, которые стали для меня своеобразной отдушиной, позволили не сойти окончательно с ума.

В них Гордеев рассказывал о своей жизни, о клубе, о бабушке, которая вовсю пыталась его женить. Он позволял мне вырваться из душных стен больницы на свободу, туда, где ревели трибуны и раздавался свисток судьи, где забивались голы и праздновались победы. Я не мог отвечать ему. Первое время после трагедии я вообще не мог писать.