Джокер

В пятницу после обеда ты приносишь мне дискеты и все остальное, а я подписываю на тебя представление на подполковника. Если все ясно, свободен.

Через минуту, подняв глаза, он увидел, что майор никуда уходить не собирается.

— Ты еще здесь?

— Так точно.

— Что еще?

— Приказ.

— Считай, что я тебе его отдал.

— В письменной форме, пожалуйста.

— Что?!? — лицо полковника побагровело, а глаза стали размером с желтки на яичнице-глазунье. Он удивился сказанному, как будто не майор, а коврик перед дверью осмелился открыть рот и вступить в спор.

— Наше управление по закону не имеет права проводить операции на территории России.

— Вот ты как заговорил, — полковник на удивление быстро пришел в себя. — И давно ты стал чтить законы?

— С тех пор как ушел с загранработы.

— Тебя слишком долго не было в стране, многое изменилось, сейчас нам можно все.

— Вот и отлично. Значит, с письменным приказом проблем не возникнет.

— Надо же… — полковник покачал головой и хмыкнул.

— Нет.

— Сколько же ты хочешь?

— Нисколько. Я не собираюсь работать по частным заказам.

— Я вижу, тебе надоело служить в Москве. Как насчет Сибирского округа?

— Это бывший ордена Ленина Забайкальский?

— Правильно.

— Никак, — майор резво вскочил на ноги, поправил мундир и, приняв строевую стойку, спросил.

— Успеешь еще, — начальник сузил глаза так, что они превратились в едва видные щелочки. — Скажи-ка мне, ты последствий нашего разговора не опасаешься?

— А ты? — в свою очередь невинно полюбопытствовал подчиненный и, увидев, как колыхнулись и опять заполыхали прединсультным румянцем, полковничьи гладко выбритые щечки, махнул рукой. — Не ссы, герой-разведчик, ничего с тобой не случится, если сам дергаться не будешь. Счастливо оставаться… — и, четко развернувшись, строевым шагом покинул кабинет.

Через два часа после этого разговора рапорт майора Дорохова с просьбой об увольнении с действительной воинской службы был подписан заместителем начальника Главного разведывательного управления. Майору предложили полежать пару неделек в госпитале имени Бурденко, чтобы выяснить, насколько износилось его здоровье за двадцать два года календарной и тридцать семь лет с учетом всякой специфики службы.