Двойник короля 18

Усыновление? Мне, русскому, стать приёмным сыном монгольского хана? Мозг отказывался обрабатывать эту информацию.

— Чего? — уставился на него, не скрывая изумление. Глаза широко открыты, брови поднялись, рот приоткрылся. В этот момент я позволил себе быть неидеальным, показать настоящую реакцию.

— Сделаю тебя хунтайжи, станешь претендентом на престол, — на полном серьёзе выдал хан чуть тише, выпрямляясь и поднимая руки в торжественном жесте. — Я был внутри тебя, видел, как ты действуешь, думаешь. Ты истинный правитель, равен мне.

Не все его слова разнеслись по залу. Я почувствовал, как сотни глаз впились в меня с новой силой — взгляды, полные удивления, зависти, уважения, гнева.

— Если такой останется после… — продолжал он, и в этом звучала непоколебимая уверенность. — Страна добьётся многого. Ты возвысишь монголов до небес.

— Э-э-э-э… — выдавил я и впервые за долгое время почувствовал себя не в своей тарелке. Быть другом хана — одно, быть его сыном и наследником — совсем другое.

Тимучин широким жестом указал на молодого человека, стоявшего справа от трона.

— Ты глянь! — хан кивнул на сына. — Хороший пацан. Молодой, но глупый. Поздно заметил, что жёнушка против него интриги плетёт, отца своего дал в могилу свести. Ты бы так не поступил. Соглашайся!

В словах хана не было осуждения, только констатация факта и безграничная вера в меня. Я почувствовал тяжесть ответственности, давящую на плечи.

Хунтайжи смотрел на меня с трепетом и страхом, он всё понимал. Его тёмные глаза, так похожие на отцовские, выражали целую гамму эмоций: от ужаса потери положения до странного облегчения, словно падение с высоты было уже неизбежно.

Вот только я… У меня свой путь. В голове промелькнули образы: русские земли, Магинск, жила кристаллов, мои люди, мои монстры, планы. Всё, что я строил и за что боролся.

— Тимучин, — ответил ему тихо, одним именем выражая всё, что думал. Мой голос звучал мягко, но уверенно. Отказ без оскорбления, признание дружбы без принятия родства.

— Да понял я, — он хлопнул меня по плечу широкой, тяжёлой ладонью. В глазах хана мелькнула тень разочарования, но тут же сменилась пониманием. — Не дурак. А попытаться должен был.