Думаешь бьётся? (СИ)

Грохот прокатывается по помещению, затем звон осколков, бьющихся об пол. Тишина, наконец, воцаряется.

Немало я их удивила. Или даже сказать — ого — го как.

— Туды её в качель, — Толя промаргивается, но взгляд у него всё равно остается обескураженный, дескать, не такая уж и плохая идея с таблетками.

Сейчас это не главное.

— Зоя, будь человеком, выйди уже из моего кабинета, пожалуйста, нахрен, — последнее слово интонацией.

— Алёна, я помочь хочу! — в её голосе даже сейчас звучат нотки манерности.

Плотно челюсть сжимаю и смотрю на неё, полагаю, что злобно.

Все собравшиеся впервые видят меня в таком состоянии. Даже по пальцам мелкая дрожь ходит. Стараюсь дыхание восстановить, но получается плохо.

— Твой пассаж о том, как тебе жаль, умиления у меня не вызывает, даже напротив — тошно. Не ты ли матери этой девочки год назад в уши яд свой лила, дескать, сама она у вас виновата, выряжалась, как простигосподи, вот и поимели. Полюбуйся теперь, — взглядом, на снимки лежащие на столе указываю. — Или хочешь, спустимся, я тебе покажу морозильник нужный? По пути, заодно, расскажешь мне, как надо гнобить собственного ребенка, чтобы ему в бытовках с левыми мужиками лучше жилось, чем в доме родном? — с каждым моим словом она бледнеет всё больше, вот — вот упадет.

Все собравшиеся молчат. Толя. Борис Эдгарович. Несколько человек из следственных органов, и даже Зоя, хотя рот ее всё так же открыт.

Психи меня накрывают нечасто, вывести сложно.

Год — два назад было дело: девушку изнасиловали. Шла домой после учебы. Обычная девчушка. Я видела её в той одежде, в которой она была в момент нападения. Ничего откровенного. Выше колена, но и ей даже двадцати лет нет, в чем, блин, молодежь сейчас ходит? После с её матерью говорили долго, объясняла, что все признаки сильнейшего нервного срыва у ребенка на лицо.

Психологи, вроде как, работали с девочкой. Вроде как почему? Да потому что половина из них сейчас профнепригодны. Развелось пруд пруди, а толку нет. Через одного они блогеры.