Дудочка крысолова

Сушков замолчал, пожевал губами, прищурился – и вид у него вдруг стал совершенно благостный. Маленькие ручки, сложенные на коленях, бровки, скорбно сведенные вместе – о Сушкове хотелось говорить в уменьшительно-ласкательной форме и извиняться за беспочвенные подозрения. Но Бабкин справился с этим порывом.

– Когда вы приходили к Микаэлле? – спросил он. – Сколько примерно времени, по вашим ощущениям, прошло с тех пор, как вы появились в клубе?

– А не знаю я, сколько времени! Может, час, а может, и два. Спросите у той девки, которую я в лабиринте встретил!

– Какой девки?

– Ливи.

Мы с Микаэллой… – Он сделал паузу и продолжил: – Я у Мики посидел, кальян покурил, а затем ушел. Поднимаюсь наверх по лестнице, а навстречу Ливи бежит, блондиночка. Ничего такая, аппетитненькая.

– И что?

– А ничего, – равнодушным голосом ответил Сушков. – Ущипнул ее за ляжку и дальше пошел. И больше никого не видел. Только визг услышал, понял, что случилось что-то. А так я ни при чем, это вам и самому должно быть ясно.

Бабкину не было ясно, и он вцепился в Сергея Ивановича бульдожьей хваткой, заставляя того вспоминать, какое выражение лица было у встретившей его Рокуновой, что она сказала, как посмотрела… Когда он в четвертый раз зашел с другой стороны, чиновник внезапно просветлел лицом:

– А! Она что-то прочирикала о Вано, который только что второй раз проиграл Аслану!

«Только что?»

Сергей придвинул к себе таблицу перемещений гостей и русалок, быстро пробежал ее глазами.

Им удалось выяснить, что заплывы Даташвили и Коцбы в первом озере закончились около половины одиннадцатого. Значит, примерно через пять-десять минут Сушков столкнулся в лабиринте с Рокуновой, и она бежала в грот Микаэллы. Сама Рокунова нашла тело около одиннадцати с небольшим. И где, спрашивается, она провела эти свободные двадцать минут?

Он еще потерзал Сергея Ивановича, но больше ничего не смог от него добиться.

Последним из клиентов, с которым Сергею предстояло побеседовать, был Олег Лихой. Бабкин заранее напрягся, вспомнив актеров, с которыми он имел дело прежде, и держа в памяти досье Лихого.

Но вместо истеричного самовлюбленного павиана перед ним оказался усталый, явно пьющий, как Бабкин и видел по фотографии, но вменяемый мужчина, который держался со спокойным достоинством. Он не был ни высокомерен, как Даташвили, ни нарочито простоват, как Коцба, и отвечал на вопросы подробно и явно стараясь помочь – либо талантливо изображая это.

– Я и к Мике заходил, и у Клео был… – говорил он, потирая лоб.