Первая леди города, или Между двух берегов

 – Ведь ты прекрасно знаешь, что никто не нужен мне и неинтересен, кроме тебя. Ты – единственная моя женщина, моя жена, моя девочка.

– Егор, хватит! – взмолилась она, умом понимая, что пора остановиться – чем дольше они пробудут вместе, тем тяжелее ей будет расставаться с ним, тем острее будет боль.

– Детка, что-то не так? – спросил муж.

– Все не так, я не могу представить, как останусь теперь одна, как вернусь домой – одна, зная, что ты далеко, – ткнувшись лбом в его грудь, чтобы не заплакать снова, проговорила Марина.

– Не раскисай, Коваль! – жестко оборвал ее стоны Егор. – Что ты заладила – «как я, что я, как мне жить»? Можно подумать, мне все это просто дается – знать, что ты там одна, без меня, что в любой момент подставишь свою голову, влипнешь куда-нибудь! Тебе, как бы ты ни относилась к этому, было легче – ты считала меня мертвым, и не было у тебя поводов для беспокойства, а я, зная твои склонности к авантюрам, места себе порой не находил – и даже просто позвонить и услышать голос не имел возможности!

Почему всегда мужчины думают, что им тяжелее? Что может быть тяжелее того, что пережила она, когда узнала, что он разбился, когда хоронила закрытый гроб, когда ездила на кладбище и лежала на его могиле? Он переживал! Но ругаться не хотелось – кто знает, когда выпадет случай увидеться снова? Марина примирительно посмотрела на Егора и попросила:

– Давай не будем об этом больше, хорошо? Осталось меньше суток – зачем тратить время на словоблудие? Скажи лучше – я смогу приехать к тебе?

– О чем ты спрашиваешь? Ты можешь даже переехать ко мне – и это был бы самый лучший вариант!

– Это невозможно, ты и сам знаешь, – вздохнула она, присаживаясь в шезлонг под большим зонтом.

Егор прикурил ей сигарету, Марина молча высадила ее за три затяжки, так же молча встала и пошла в сторону отеля – у нее испортилось настроение, наступила такая апатия, что впору лечь и ждать смерти.

В номере, налив полный стакан текилы, она выпила, не поморщившись, и уставилась в темное окно, за которым слышался чей-то веселый и беззаботный смех, звучала музыка – народ веселился.