Добыча хищника (СИ)

– Спасибо за заботу, малышка. Я в норме.

Эля покраснела. Возможно, его обращение задевало какие-то болезненные струны в ее душе?

– Не хочешь, чтобы я тебя так называл?

– Просто… – она спряталась в одеяло по самый подбородок, – вы поцеловали меня.

– Эм… – Константин почувствовал, что смущается, как школьник, – ага.

– Больше никогда не делайте так.

Положив на руль кисть, он с усмешкой взглянул на нее:

– Запрещаешь?

– У меня… – она запнулась, и, несмотря на бледность, на ее щеках вспыхнул румянец: – другой мужчина.

– По утрам он имеет свойство растворяться в воздухе. Это не считается. Забудь о нем, малышка. Я заменю его во всех сферах твоей жизни.

Конечно, Суров не скупился на бахвальство. Но он понимал совершенно точно, что не так-то просто вытравить из сердца этой девочки поганца, который засел там, словно рыболовный крючок.

***

Преданность Хатико меркла перед моим желанием снова оказаться рядом со своим мужчиной. Кто станет отрицать, мне положена волшебная пилюля под названием Тайгет Касар.

А все, что между этими приемами, – гнетущая реальность, от которой мне хотелось бежать прочь без оглядки.

– Давление низкое. Анализы плохие, – покачала головой Инна Владимировна, подключая капельницу, – это ж надо было придумать, Эля!

Она метнула взгляд в сидящего на стуле Сурова.

– Ей положен постельный режим, подполковник. Это не шутки! Что за идиоты ей помогали? Чья это, вообще, идея?

Она не ругалась на меня.

– А ты не смейся, стрекоза! Посмотри на себя! В кого превратилась? У тебя истощение… А вы, – и она засунула руки в карманы халата и нахмурилась: – подполковник! Взрослый человек! Военный! Вы избегаете меня, что ли? Я несколько раз просила вас зайти! Вы хотите добиться сепсиса? Я же вижу, что швы воспалились!

Суров тоже улыбался.

Больная рука – это меньшая из его проблем.

Но все-таки он позволил Рудовой делать все, что той необходимо, и даже не возмущался.

Закончив с Суровым, она велела ему ждать на кушетке, а когда он всунул в рот сигарету, нахально выхватила и молча бросила в урну. Константин выглядел при этом страшно оскорбленным, но даже голоса не подал.