Дни нашей жизни

Наверное, это старая детдомовская одежда оставляет на нём какой-то отпечаток неуютного сиротства, а вот так — совсем не отличишь от любого другого ребёнка. Разве что глаза выдают.

Ваня перед Львом и правда будто притих. Старался ничего первым не говорить, даже в машине со мной не разговаривал. Я видел, как тяжело ему даётся это молчание. Да ещё и театр находится прямо на территории парка с аттракционами, а он на них, наверное, и не катался никогда. При виде жалкого подобия американских горок глаза у Вани распахнулись широко-широко, и видимо, ему очень хотелось заматериться от восхищения, но он сдержался.

А внутри, в холле, я его потерял. Даже не сразу заметил это. Вроде бы все вчетвером разглядывали афишу на предстоящий месяц, и вроде бы он крутился где-то рядом, как вдруг Лев спросил меня:

— Где Ваня?

Я обернулся, а его нигде поблизости нет Пошёл искать, а людей вокруг куча, и дети снуют туда-сюда, тоже все в белых рубашках, и каждый второй похож на Ваню.

"Но музыка была живой, то есть её играли на инструменте, причём где-то в холле. Я почему-то пошёл на этот звук и дошёл до рояля. Старинный рояль посреди холла, блестящий, чёрный. А за ним — Ваня! Сидит и играет, как настоящий музыкант, какую-то очень знакомую мелодию, и нот перед ним нет.

Я обернулся, ко мне медленно подходил Лев, тоже удивившийся этому зрелищу.

Эх, дороги, пыль да туман,Холода, тревоги да степной бурьян…

Вот что за песню он играл. А пел таким голосом, что и поверить невозможно, что тот же самый голос произносит все эти грязные ругательства. Тогда, в этой белой рубашке и за этим роялям, он казался настоящий юным гением, учеником консерватории из семьи интеллигентов, с гарантированным великим будущим.

А когда Ваня доиграл, он закрыл крышку рояля и сказал своим привычным тоном, разве что не сплёвывая:

— Ну, вот так вот, чё.

— Ты музыкой занимаешься? — спросил Лев.

Ваня ответил, глядя в пол, будто в какой-то постыдной вещи признаётся:

— Ну, так, немного.