Дневники мэтра Шабли

Я не собирался покидать Лаик, но одно дело остаться по собственному желанию, а другое по приказу наглого безграмотного солдафона. Запретив нам покидать поместье, капитан куда-то уехал, а вслед за ним отбыл и отец Герман. Я стоял на крыльце, когда туда подвели серого в яблоках коня, без сомнения, стоящего больше, чем мое годовое жалование. В средствах наш скромный клирик не стеснен, что лишний раз заставляет задуматься, что ему здесь нужно. Олларианец вышел из дома в черном костюме для верховой езды, причем цвет был единственной уступкой сану.

У меня не было ни малейшего желания разговаривать с этим человеком, но аспид поздоровался, и мне пришлось ответить.

- Вы, вероятно, гадаете, что случилось? – вопрос, как и все вопросы Германа нес в себе скрытую издевку, но я и впрямь хотел знать.

- Разумеется, - ответил я, - господин Арамона оставил нас всех в неведении.

- Арамона – дурак, - равнодушно произнес олларианец, - но чрезвычайно усердный. Его никто не просил отменять отпуска и уж тем более делать из заурядного события тайну.

Вчера стало известно, что герцог Окделл и несколько других дворян внутреннего Надора подняли мятеж. Это не повод лишать юнцов прогулки и раздувать совершенную Окделлом глупость до размеров серьезной угрозы.

Я промолчал. Во-первых, потому что был потрясен и, во-вторых, чтоб не выдать своего отношения к восставшим. Семейство Окделлов всегда было жемчужным зерном в навозной куче нашего дворянство. Надорские герцоги не думали ни о богатстве, ни о должностях, ни о славе. Франциску Оллару не удалось ни запугать, как Рокслеев или Приддов, ни купить, как Эпинэ, Савиньяков, Дораков, фок Варзов.

Они остались верны своему королю и своей чести, как они ее понимали. Я ненавижу эсператистов, но, причислив Алана Окделла к лику святых, они отдали должное настоящему мужеству и благородству. Я знал, что земли Окделлов за четыреста лет пришли в запустенье и древнейшие вельможи Талига живут немногим лучше своих крестьян, но они не просят подачек у потомков марагонского бастарда. В юности я написал венок сонетов, посвященных Алану и его несчастной жене, у тела мужа отданной приспешнику победителя.

- Вижу, вы поражены, - усмехнулся отец Герман и я постарался запомнить эту усмешку, чтобы перенести ее на бумагу, - но, уверяю вас, беспокоиться не о чем.

- Мне неприятна мысль о любом насилии, - с трудом выдавил я, - но вы куда-то едете, а господин Капитан ясно дал понять, что никто не должен покидать Лаик.

- Я уже говорил и готов повторить.