Дитё. Князь

Молодой прапорщик, Андрей Евсеев, окончивший офицерское артиллерийское училище в Питере, год отслуживший и в данный момент направляющийся на побывку домой, проведать семью. Направлялся он в Питер, он был из столицы.

Остальные дворянами не были, это была купеческая семья Ипатьевых. Глава семейства, Анатолий Григорьевич, статный мужчина в дорогом костюме, его жена, Ольга Марковна, властная матрона в теле, а также двое их детей: Олеся, довольно красивая девушка лет пятнадцати, и Егорка, не умеющий сидеть на месте мальчишка лет десяти.

Прапорщик, имевший кроме сабли на боку, которую он гордо поглаживал, ещё кобуру с пистолетом, а также гитару, интересовал меня куда больше, чем купеческая семья, хотя девушка, конечно, была хороша. Распускающийся бутон молодости и красоты.

По настоянию родителей, часто краснеющая девушка была посажена между мной и прапорщиком, напротив своей семьи. Аргументы были приведены убивающие своим смыслом. Молодежи будет интереснее общаться друг с другом, чем со стариками.

Так вот насчёт прапорщика. Заинтересовала, конечно же, меня гитара, а никак не сам прапорщик, поэтому через пятнадцать минут я нарушил молчание, которое до этого только прерывали возгласы Егора и пытавшейся унять его мамаши, и попросил посмотреть гитару.

– Вы умеете музицировать, ваше сиятельство? – подавая гитару, на грифе которой был голубой бант, спросил военный.

– Есть такой грех, – согласился я.

Пару минут я настраивал гитару под себя, после чего, сделав перебор, затянул песню бременских музыкантов.

«Очи чёрные» и «Увезу тебя я в тундру» прошли с ещё большим успехом. Под конец, когда дорога стала хуже, я спел про маркизу, на ходу переделав песню. Общалась маркиза, узнавшая о трагедии в доме, не через телефон, а на пляже, куда прибывали её слуги.

– Хорошие песни, никогда о них не слышал, – с восторгом признался прапорщик, принимая гитару, что я ему возвращал. – Ваши?

– Аргентинские, я их немного переделал, когда переводил.

После меня пел уже прапорщик, но заметно бледнее, хотя одна баллада, что растянулась на сорок минут, поразила даже меня. Нет, не смыслом, а тем, что прапорщик смог запомнить её.