Девочка. Книга третья

— Поняла тебя, — кивнула я, а Макс неожиданно шепнул мне на ухо ""скоро вернусь"" и направился прямиком на трибуну.

Милтон, недовольно посмотрел на Макса, как на опоздавшего к обеду сына, но старик Клиффорд, напротив, улыбнулся Максу и похлопал того по плечу. Со стороны эти три мужчины выглядели очень символично — словно я сейчас наблюдала три поколения компании ""GF"".

Первым взял слово Клиффорд. Он был краток, всех поблагодарил за лояльность и верность компании ""GF"". Затем на трибуну вышел Милтон и начал вступительную речь:

— Уважаемые дамы и господа, коллеги.

Он говорил спокойно и убедительно, а я наблюдала за Максом, который, казалось, внимательно слушал, но было видно, что он лишь выполнял очередной ритуал, думая о чем-то своем и иногда бросая на меня спокойный взгляд.

— А теперь слово молодым, — произнес Милтон, послышались аплодисменты, и на трибуну взошел Макс.

Он улыбнулся всем присутствующим, потом поправил галстук, но я видела, что это не от нервозности — он играл и держал паузу.

Народ совсем стих, и только когда в зале воцарилась полнейшая тишина, Макс заговорил:

— Простите, я тут немного нервничаю, стоя рядом с такими Мэтрами, — он повернулся к владельцам и вновь поправил воротник, будто тот его душил.

Но я понимала — Макс ни разу не нервничал.

"— Черт. Чувствую себя учеником начальной школы Рузвельта, которого пригласили на встречу выпускников Кембриджа, — и весь зал залился смехом и аплодисментами.

Я бросила взгляд в толпу и про себя улыбнулась. Макс был великолепен — он, как шахматист, высчитал правильный подход к этим людям, которые бросали на него завистливые взгляды, считая его выскочкой-янки, который непостижимым для них образом, всего за два года, сумел войти в доверие и занять место партнера в ""GF"".

— Я бы хотел поблагодарить свою команду, которая работала одним сплоченным организмом и руководство, которое поверило и поддержало наши смелые, на первый взгляд рисковые идеи.

Макс говорил легко и с улыбкой на лице. Он не был занудным, но и не стал клоуном. В его речи чувствовалась серьезность, и в то же время непринужденность, благодарность мэтрам, но и отстаивание своих позиций. Это был совершенный баланс, как сказал бы он сам — идеальный алгоритм.