Дело Рихарда Зорге

Сам Зорге, похоже, рассматривал свою китайскую миссию, «которая была ужасно важна для меня лично», с облегчением и интересом. Было лишь «несколько политических наблюдателей», которые сознавали важность развития событий на Дальнем Востоке, и «уж совсем немного было тех, кто действительно мог адаптироваться в тех условиях».

«Во время моей первой встречи о генералом Берзиным наша беседа в основном сосредоточилась на том, насколько 4-е Управление как военная организация могла иметь отношение к политическому шпионажу, поскольку Берзин слышал от Пятницкого, что я интересовался такого рода работой.

«У меня были личные беседы с Пятницким и Куусиненом об этом прожекте». Он также встречался и с Ману-ильским. «Эти коминтерновские руководители были моими старыми знакомыми и личными друзьями в течение долгого времени». А шпионская деятельность Зорге на Дальнем Востоке была в некотором смысле совершенно новой и «вызывала особый интерес моих старых друзей».

Постоянные ссылки Зорге на это трио высших коминтерновских функционеров и чиновников советской компартии, а также на его близкие отношения о ними не только демонстрируют его чувство собственной значимости, но также, вероятно, предназначены для того, чтобы всячески скрыть изменения в балансе политической власти в Москве и скрыть свое полное подчинение 4-му Управлению, поскольку поначалу он настаивал, что не был его постоянным сотрудником, а лишь поддерживал связь его «специальными представителями».

На ранних этапах следствия Зорге был намеренно двусмысленным по причине личного характера в своих ссылках на высшее начальство, неопределенно называя его «московские власти» или «московский центр», а временами упоминая и Центральный Комитет советской компартии[28].

В своих более поздних показаниях перед японским судом первой инстанции Зорге признал, говоря об истинной природе своей деятельности, что «если быть точным, приказы для меня исходили не из «московского Центра», а из 4-го Управления Красной Армии.