Литерный поезд генералиссимуса

Невольными свидетелями ареста стали десятки людей, в том числе сестры и раненые, которые делились новостью со своими знакомыми и приятелями, так что новость докатилась и до ушей диверсанта. А он пришел в госпиталь, устранил свидетеля и спокойно вышел. Дерзок, решителен, в изобретательности тоже не откажешь. Найти его будет крайне сложно. Вряд ли он сидит на месте, а с такими надежными документами, как у него, можно передвигаться по всему фронту.

– Вот, значит, как оно складывается, – невесело протянул Тимофеев. – Еще неизвестно, в каком именно месте он может оказаться.

Действительность оказалась во много раз хуже, чем представлялось. Этот Николаев может перебраться на соседний фронт, где отыскать его будет еще труднее."

"Захарчук выжидательно смотрел на Романцева. Бойцы из охраны, расположившись вдоль окон, понуро потупили взгляды; младший сержант нервно курил, теряясь в догадках о своей дальнейшей судьбе, ему можно было только посочувствовать.

Неожиданно в дверь сдержанно и как-то очень аккуратно постучали.

– Входите, – произнес Романцев.

В узкий коридор, щедро залитый дневным светом, вошли двое санитаров. У одного из них, дюжего, с толстыми губами, в руках были носилки. Только сейчас, когда солнце стало особенно ярким, Тимофей заметил, что пол был неровный, плохо подогнанный, сколоченный из узких шероховатых досок; в углах торчали горбыли.

– Нас сюда направил главврач, – заговорил тот, что был с носилками. – Сказал, что трупы забрать нужно. Жара!

Дверь в палату была широко распахнута, и на стуле, вытянув вперед ноги и свесив на грудь голову, сидел убитый красноармеец.

– Забирайте, – кивнув, разрешил Романцев.

– Мы сначала одного возьмем, а потом за другим придем, – предупредил губастый.

Не спеша подступили к убитому и словно по команде, взяв его за руки и за ноги, положили на носилки, лежавшие на полу. Прошли через расступившихся по сторонам бойцов и так же незаметно вышли, как и вошли.

Вот ведь как оно бывает, какой-то час назад их разделяла непреодолимая линия вражды, которую невозможно было ни перешагнуть, ни позабыть; невидимой, неосязаемой, но такой же реальной, как боль, страх или совесть.