Литерный поезд генералиссимуса

В благодарность за две банки тушенки и шматок копченого мяса он выставил трехлитровую бутылку самогонки, мутной, вонючей, но невероятно крепкой. Так что уже после первого стакана Михаил Свиридов изрядно захмелел и с хозяином, воевавшим еще в Первую мировую, затеял спор, какая война труднее. Хозяин не без гордости извлек из комода две Георгиевские медали, полученные во время Брусиловского прорыва.

– Видал каково! Только на праздник надеваю.

– Ты, дед, припрятал бы свои медальки, – усмехнулся Свиридов. – В нынешние времена за них по головке не погладят.

– Прятать не собираюсь, – буркнул невесело старик, – в шкатулке у меня лежат. А ежели кому-то я нужен, так вот он я, туточки!

– Не жалуешь ты советскую власть, дед, – усмехнулся Свиридов. – С чего это вдруг так? Вроде бы не из богатеев. Чем же она тебе не угодила?

– А чего мне ее любить? – буркнул старик, бросив на постояльца суровый взгляд. – В Гражданскую у меня один сын за белых воевал, а другой к красным подался… Война-то Гражданская уже давно закончилась, а они еще лет пятнадцать за чубы друг друга драли… Пока их обоих не забрали.

– И за что же их забрали? – спросил Свиридов.

– А кто его знает? – печально выдохнул дед Матвей. – В нынешнее время маршалов забирают, а мои-то для них и вовсе сорной травой будут. – Помолчав немного, продолжил: – Даже не знаю, живы ли они… А все еще на что-то надеюсь… Растревожил ты меня, мил человек, давай еще по одной, что ли, глядишь, и как-то полегчает.

– А внуки тебя навещают? – разлил Свиридов в граненые стаканы самогонку.

Храпов весь разговор помалкивал; по его лицу было заметно, что ему есть о чем погрустить. Он лишь потягивал самогонку, закусывая ее мелко нарезанными огурчиками, выложенными на стол. И рассеянно пожевывал малость зачерствевший хлеб.

Выпили разом, единодушно крякнув. Затем энергично задвигали челюстями.

– Дед, а почему у тебя такая самогонка крепкая? – полюбопытствовал Свиридов.

Трехлитровая бутыль, что господином стояла в центре стола, за разговором незаметно опустела наполовину.

Дед подошел к огромной печи, стоявшей в углу горницы, пошуровал высохшей от старости рукой где-то у самой трубы и вытащил кусок сала, завернутый в холщовую тряпицу. Аккуратно отрезав несколько тонких кусочков, уложил их в небольшую металлическую миску.