Дед

Отец Иоанн более не пил. Он приехал в Зязино по благословению самого митрополита. Митрополит отправил его поднимать старый, забытый всеми приход.

По последней встрече Кузьмич помнил: на руке у отца Иоанна была татуировка – солнце, заходящее за горизонт, и надпись «Макар». При новой встрече татуировки уже не было. То место на тыльной стороне ладони, где безвестный кольщик оставил свой незамысловатый шедевр, теперь белел шрам. Отец Иоанн пожал плечами. Что было, то прошло. Неудобно, сказал он, когда бабушки целуют его поповскую руку, а там это.

Отца Иоанна он продолжал звать Макарычем. Руку ему не целовал.

Однажды отец Иоанн подловил его после службы и спросил:

– Есть что-то, о чем ты молчишь на исповедях, Иван Кузьмич?

Кузьмич не понял.

– Кулаки, – сказал отец Иоанн и показал пальцем на его кулаки.

Кулаки были разбиты до мяса.

– Нет, – сказал Кузьмич. – Я говорю тебе все. Как на духу.

– Чтобы ты ни делал, я знаю, ты делаешь это на благо, – сказал отец Иоанн. – Благословляю тебя.

Так Макарыч вернул старый долг – за то время, когда дороги Кузьмича пропустили его.

Нутро вертолета напоминало жаровню. Рубашка Кузьмича, насквозь мокрая, прилипла к кожаной спинке сиденья. Градины пота катились по лбу, по щекам, струйками утекали за воротник. То же происходило с остальными. Темные волосы пилота над солнцезащитными очками слиплись, как если бы их щедро полили гелем. Может быть, это и есть гель? Кузьмич с подозрением взглянул на пилота.

– Все в порядке, Иван Кузьмич? – не поворачивая головы, спросил тот.

Кузьмич буркнул:

– Лучше не бывает. Чем ты мажешь свои волосы?

– Что?

– Чем ты мажешь свои волосы? Если это у тебя чертов гель, можешь выпрыгивать из вертолета прямо сейчас. Напомаженные мужики не понадобятся там, куда мы едем.

Пилот хмыкнул. Сзади в салоне заржали.

Бойцам Кузьмича было хуже всех. Каждый был обернут в отличный новенький бронежилет, имел наколенники поверх плотных штанов и кевларовый черный шлем.