Дед

Но тот только опустил глаза.

– Видать, заслужили мы это, Андрей. Прогневали мирозданье, вот и подослал бесов. Или сами мы бесы – уже не пойму.

– Что я мамке их скажу? – спросил Ганин. – Сыновья ваши, матушка, были бесы, потому извели их со свету – это говорить?

– Заслужили мы, – повторил, глядя в землю, Виктор Сергеевич.

Ганин не выдержал: в следующий миг он бросился на подельника, навалился на него и занес кулак.

– Может, и ты бес? И тебя пора в расход?

Виктор Сергеевич не делал попыток освободиться.

– Может быть.

– Они были живые, понимаешь? Живые! Не такие, как ты – сморчок, старый хрен, дед столетний! Это тебе надо было помирать! Тебе, а не им.

– Я все думаю про нас, Андрей, – Виктор Сергеевич смотрел ему прямо в глаза. – Про тебя думаю, про Сережу, про Степу, про себя. Кто мы такие? Что скажем на суде? Я про тот суд, страшный, последний. Нам даровали жизнь, чудо даровали, а мы? Как мы чудом распорядились? Сами черные и вокруг все черным сделали.

Ганин опустил руку и сполз на землю. Сил не было.

– Они были светлые, – сказал он. – Оба. У них на Страшном суде все будет хорошо.

Виктор Сергеевич поднялся с земли, сел. Они замолчали, сидя рядом, почти касаясь плечами друг друга – и мир, прежде безучастный к бедам двуногих, вдруг на секунду смолк вместе с ними. Затихли птицы.

Траур продлился лишь миг, и затем из леса потянуло гарью пожарищ. Природа пришла в движение.

– Пойдем! – сказал Виктор Сергеевич.

– Не пойду. Пусть режут.

– Пойдем. Неспроста мы живы – значит, что-то нам еще предначертано. Вроде как дают нам еще один шанс, дают возможность исправиться, покаяться, принести в мир добро.

– Кто дает? – спросил Ганин.

– Не знаю. Может, Творец.

– И он для этого позволил на наших глазах истыкать ножами Степу, чтобы мы несли в мир добро?

– Не знаю, Андрей, не пытай ты меня.

Ганин поднялся, это далось ему большим трудом.

Силы вытекли из него, словно кровь, и впитались в землю. Ему казалось, что он держит на плечах небо. Тяжесть неимоверную. Боль и скорбь. Он потащил, волоча по земле, меч.

Их преследователи продолжали бесноваться на вершине обрыва. Воздух, которому еще чуть-чуть осталось до превращения в плавильную печь, приносил обрывки ругательств и проклятия.