Дар любви

Ты меня хорошо понял?

— Ты пожалеешь об этом, — прошипел Гарри, потирая щеку.

— Да ну? И почему же?"

"— Я скажу своему старику, и он…

— И что он сделает? — Крид шагнул вперед, и в его позе чувствовалась явная угроза.

— А ничего, — пробормотал Гарри. Он бросил полный ненависти взгляд на Джесси, повернулся и побежал по проулку.

— С тобой все в порядке, девочка?

Джесси утвердительно кивнула.

Крид обвел ее долгим оценивающим взглядом. Она показалась ему очень маленькой, и только карие глаза — огромными. Мешковатое, не по размеру, синее платье и пара уродливых черных башмаков со сношенными каблуками довершали ее образ.

Гладко зачесанные назад волосы цветом напоминали красноватую осеннюю листву. Узкая черная ленточка перехватывала их на затылке.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — пробормотал Крид, думая о том, что в этом отвратительном платье она выглядит ужасно худенькой.

Джесси кивнула еще раз, не в состоянии оторвать взгляд от его лица. Его глаза были такого же цвета, как и черная, тонкая рубашка, облегавшая широкие плечи.

Он казался высоким и стройным. Кожа лица отливала медью, словно старый чайник ее матери.

— Как тебя зовут, девочка?

Джесси заморгала, завороженная звуком его голоса — глубоким и мягким, почти нежным.

— Джесмин Александриа Макклауд. И я не девочка. Я женщина.

Крид ухмыльнулся. Ее имя показалось ему больше ее самой.

— Многие зовут меня Джесси.

«Вот это имя ей подходит, — подумал он, »— полностью подходит».

— А теперь тебе лучше всего пойти домой, малышка Джесси.

И впредь держись подальше от темных переулков. Ты меня слышишь?

— Да, слышу… я постараюсь… обязательно. Спасибо.

К его полному удивлению, она присела в настоящем глубоком реверансе, после чего перебежала улицу и взбежала по внешней лестнице на верхний этаж бара «Лэйзи Эйс».

Печально покачав головой, Крид вернулся на веранду. Его губы скривились в улыбке, когда он подумал о маленькой девочке, присевшей в реверансе перед ним, словно перед важной персоной.

Крид свесил ноги с кровати и, поглаживая левое бедро, морщился от боли.

Рана, полученная им во время последней погони за преступником, только начала заживать и саднила при малейшем прикосновении.

Вынув кольт из кобуры, висевшей в изголовье, он пересек комнату, недоумевая, кто в такую рань может стучаться в его дверь. Друзей в городе у него почти не было, по крайней мере таких, которые захотели бы видеть его в столь ранний час.

Положив палец на курок, он распахнул дверь.