Дань псам. Том 1

Что это, уже почти наверху – неужели солнечный свет? В конце концов, восход ведь уже близко? О благословенное солнце!

Он бросил взгляд за спину, но ничего не увидел. Кажется, что-то там негромко шелестело среди обломков, только разглядеть верней все равно не получилось.

Но он уже почти у цели.

Еще несколько неуклюжих шагов. Харак окунулся в прохладный утренний воздух, пронизанный солнечными лучами – и тут у него на пути выросла фигура. Сверкнул тульвар. На лице Харака изобразилось крайнее изумление – и застыло там навеки, а голова слетела с плеч и, подпрыгивая, покатилась вниз по склону, пока не застряла в куче ломаных выбеленных костей.

Тело медленно опустилось на колени у самого края вырытой еще «мостожогами» старой траншеи, где и застыло.

Провидомин обтер лезвие и вернул оружие в ножны. Это был последний? Кажется, да. Город… очищен. Остались лишь те, у кургана. Их время пока не пришло, пусть поживут еще, не зная, что в Черном Коралле все изменилось."

"Он устал – охота заняла больше времени, чем ожидалось.

Да, необходимо передохнуть. Провидомин обвел взглядом вокруг, разглядывая систему полуосыпавшихся траншей, которые саперы ухитрились выкопать, не располагая практически ничем помимо складных лопаток. И остался впечатлен. Да, эти малазанцы – солдаты совершенно особенные.

И однако даже здесь лес понемногу восстанавливал свои права.

Присев в нескольких шагах от коленопреклоненного трупа, он опустил голову на перчатки. Они пахли кожей, потом, засохшей кровью. Запахи прошлого – которые вдруг вернулись.

В памяти звучали давние отголоски, скрип доспехов, шелест ножен о бедра. Маршируют ряды урдомов, забрала сплошных шлемов опущены, скрывая лихорадочный блеск в глазах. У городских стен выстраиваются в квадраты бетаклиты, готовясь ударить на север. Рукопашники-скаланди и голодные орды тенескаури, словно оскаленные в отчаянии зубы. Он вспоминал, как вся эта масса двигалась по равнине, вздымаясь огромными валами, подобно потоку, и за каждой волной оставались тела ослабевших и умирающих, а вокруг тел в потоке образовывались завихрения – соседи разворачивались в строю и кидались на упавших товарищей.

Если больше некого, армия пожирает сама себя. Он тогда просто взирал на это безо всякого выражения, закованный в броню, а вокруг пахло железом, кожей, потом и кровью.

Солдаты, что сражаются за правое дело – во всяком случае, за такое, которое сами считают правым, – могут хранить в себе чувство гордости, подразумевающее, что никакие жертвы не напрасны.