Дань псам. Том 1

Резчик сам не заметил, как дошел до стола, рухнул на поджидавший его стул и схватил кружку.

– Я сменил имя, Крупп. Теперь меня зовут Резчик. Более подходящее прозвище, как думаешь? Особенно в свете того, что я сделал с Ралликом.

Почему же мне хочется разреветься?

Толстяк вскинул брови.

– О, Крупп понимает, Крупп сочувствует. Жизнь летит кувырком, но Крупп, конечно же, и здесь исключение, ибо для него жизнь танцует. Поразительно, сколь многим эта правда глаза режет. Неужели самого существования человека достаточно, чтобы вызвать такую неизбывную злость? Похоже на то, иных вариантов нет.

Всегда найдутся те, мой дорогой друг, кому подмигивание – оскорбление, улыбка – обида, а юмор – повод для ненависти, ведь смех – это скрытое презрение. Дорогой Резчик, поведай Круппу, считаешь ли ты, что все мы равны?

– Равны? Ну…

– Благородное суждение, ты согласен со мной? Однако, – он воздел грязный ноготь, – можно ли оспаривать, что год за годом в каждом человеке происходят изменения столь глубокие, что его прошлое и нынешнее Я никак нельзя считать равными? И стало быть, если правило не работает даже в пределах жизни отдельно взятой личности, есть ли смысл рассчитывать, что оно будет справедливо для целого общества?

– Крупп, какое это имеет…

– Несколько лет назад, Резчик, также известный ранее как Крокус, мы бы с тобой подобных бесед не вели.

Но Крупп видит, он все видит! Он видит и печаль, и мудрость, потаенную боль и открытые раны. Видит любовь – обретенную и утраченную. Видит отчаяние, что вращается подобно монете. Какой стороной она упадет? Ответа на вопрос еще нет, судьба не предрешена. Ну что ж, вернувшийся старый друг, выпьем же и проведем несколько мгновений в приятельском молчании.

С этими словами Крупп подхватил кружку. Вздохнув, Резчик поднял свою.

– За крутящуюся монету!

– Нижние боги, Крупп! – Резчик побледнел.

– Пей, друг! Пей до дна за будущее, неведомое и непознаваемое!

И Резчик выпил.

Круг перестал вращаться, мутная от глины вода струйками стекала в отводной желоб.

Яркие лампы притушены, и комната погрузилась в приятный полумрак. Вытирая руки полотенцем, хозяйка шла к кровати.

Через день-другой нужно топить печь.

Было поздно, совсем не подходящее время для тяжелых, навязчивых мыслей, норовивших влезть в усталую голову. У раскаяния есть свой аромат – черствый и затхлый – и всему чаю мира не перебить его."

"В дверь поскреблись: не иначе пьяница какой-нибудь снова перепутал дом. Хозяйка не горела желанием отзываться.