Лекарство от одиночества (СИ)

Он чертовски прав… Я ведь просто использую его любовь ко мне как инструмент, позволяющий выбраться из-под навалившегося на меня ощущения ненужности и бессилия. Ну, или как подпорку в новой жизни. А Жорка… Он и правда достоин большего. Как никто достоен.

– Прости меня, – повторяю в который раз. На глазах, устремленных к тарелке, собираются слезы.

– Ты ж не виновата, что я так вперся.

А ведь это первое его признание – вдруг понимаю я. Такое нескладное, но от этого как будто еще более наполненное. Смыслом. Чувствами.

– А давно ты… – замолкаю, потому что мне, опять же, потешить самолюбие, получается, надо, а ему… зачем вспоминать? – Прости, – прячу лицо в ладонях.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

Бутенко, конечно же, оказался прав. Колбасило меня еще неделю. И это было особенно обидно, потому что неделя эта была последней неделей лета.

– Давай, беги, не мерзни.

Киваю, наклоняюсь к Мишке, чтобы еще раз потискать сыночка.

– Спасибо, Юра, что помог с ним, – бормочу, осторожно захлопывая дверь.

– Эля, он мой сын. Конечно, я буду помогать. Во всем. Можешь на меня рассчитывать.

И нет лжи в чистых Юркиных глазах. Они такие искренние, в них столько боли, что мне ему все на свете простить хочется. И мысли мелькают всякие… трусливые, приспособленческие. О том, что он был несколько не в себе, когда мы поссорились. А значит, я с большим пониманием должна была отнестись к его метаниям.

– Тогда я заберу Мишку из сада.

– Не надо. Отдыхай. Я попрошу за ним заехать маму. Она страшно по вам скучает.

– Когда успела-то? Вчера только заглядывала с котомками, – усмехаюсь, глядя куда-то поверх Юриного плеча. В глаза не могу. В их глубине тает моя решимость.

– Ты всех нас напугала своей болезнью.

– Обычная простуда.

– Обычно ты не болеешь, – возражает Юра. И мне на это нечего ответить. Ведь я действительно крайне редко простуживаюсь. А тут, вероятно, на нервной почве произошло ослабление иммунитета. Что же мы с нами сделали? Хочется сказать себе: «Стоп! Хватит…». Я даже к нему шагаю, но тут противно пищит домофон, дверь в подъезд открывается, являя миру расфуфыренную Елену, и я шарахаюсь в сторону, проклиная себя за слабость.