Дамир. Любой ценой

Знаешь, а я сегодня тоже видела своего бывшего, – говорю на эмоциях, – но у меня хватило мозгов не выставлять тебя дураком, а ты... Ты увёл меня в сторону, будто я...

Он не даёт закончить мысли. Сгребает меня в охапку, прижимая к груди.

– Диночка, всё не так. Просто Рената очень обижена на меня. Я её бросил из-за тебя, понимаешь? После разрыва нашей помолвки ты не подпускала меня к себе больше года. Я же живой. Обычный мужик и у меня есть потребности.

– Фатхетдинов, если ты мне сейчас врёшь, то я тебе этого никогда не прощу.

– Не вру, – обхватывает моё лицо двумя ладонями, склоняется, чтобы поцеловать в губы, но я отворачиваюсь в сторону. – Я боролся за твою любовь не для того, чтобы бездумно её потерять.

– Не ври мне никогда. Пожалуйста, – прошу я, а он улыбается и всё-таки целует меня в губы.

– Не буду. Тогда ты тоже пообещай всегда говорить правду.

– Вот тебе моя правда, – я протягиваю перед собой руку. Разжимаю пальцы, демонстрируя мужу клочок бумаги. – Это дал он. Можешь посмотреть, а можешь выкинуть.

– Что там? Ты не смотрела? – ведёт бровью, удивляясь.

– Нет, – качаю головой.

– Почему?

– Потому что мне оно не нужно. Я твоя жена. Уважаю и люблю тебя. И когда мы с тобой встретились возле уборной, я плакала, потому что виделась с ним.

– Динка, – Давид порывается меня обнять, но я отстраняюсь.

– Я всё еще злюсь.

– Поехали домой и я даже готов, чтобы ты от злости разбила все тарелки на кухне.

– Тарелки, – закатываю глаза. – Не буду. Мне нравится наша посуда.

– Хрен с посудой.

Давид берет меня за руку, перекрещивая наши пальцы в замок, и ведет к машине. Открывает передо мной дверцу, а затем помогает забраться в салон.

– Он сделал тебе больно? – неожиданно спрашивает перед тем, как запустить мотор автомобиля.

– Нет, – качаю головой. – Он просто хотел посмотреть фотографии сына.

– Сына, – фыркает Давид. – Саньке не нужен такой отец.

– По-моему, это должна решать я, а не ты.

– Дин, – тянет Давид, беря меня за запястье.

Я вздрагиваю. Пугаюсь.

В смысле?

– В смысле? – повторяю вслух.

Давид молчит, сосредоточившись на дороге. Сжимает руль, делая вид, что не слышит.

Меня бесит его напускное спокойствие и равнодушие.

Человек не может говорить «такие» вещи просто так, а затем молчать, будто набрал в рот воды.

– Давид! – прикасаюсь к плечу. – Что ты сейчас сказал?

– Ты слышала, – цедит сквозь зубы.