Чудо-чадо и чудовище

Что только не делает Олег, чтобы свести жену и дочь вместе, примирить их: подарки, поездки, развлечения. Не идет на контакт девочка. Живет у бабушки, а при виде Вероники запирается в комнате и не выходит, пока та не уедет. Никого не слушает и не хочет слышать. Брат списывает ее капризы на переходный возраст и ждет, когда дочь повзрослеет. Мать тоже переживает за внучку и надеется, что с рождением братика или сестрички Алиса успокоится. А та в позу: мне никто не нужен, мне и так хорошо.

…

Юля в больницу приходила один раз.

– Юл–ля, любимая, я соскучился. Запах твоих духов… м–м, волшебный. Я почти выздоровел.

– Дима, прости, мне здесь дурно становится.

– Я тоже в гипсе. И хромой.

– Врач сказал, ничего серьезного… Я тебя дома ждать буду, ладно? С тобой мама сидит, зачем я здесь?

– Ладно. Сейчас только не уходи.

Скольжу рукой по Юлькиной руке вверх, до плеча, смещаюсь к груди.

– Не надо, Дим, – мягко убирает мою руку.

– Юль, я чуть–чуть, – тянусь к ножке, лезу под юбку. – Я ж не только по запаху соскучился. Я тебя хочу.

– Не надо, Дим, – чуть громче, жестче, или мне показалось.

– Мы одни в палате, можем пошалить. Смотри, у меня даже глаза завязаны, делай со мной все, что захочешь.

– Дима! – вскакивает.

Пытаюсь найти любимую, хватаю пальцами воздух.

– У меня лицо только повреждено и нога в гипсе, все остальное в порядке.

– Я не могу так. Не могу здесь. Это же больница! – срывается в истерику.

...

Снимают повязки. Сначала сквозь веки начинает светлеть, затем становится совсем ярко. Лампа направлена на лицо.

– Глаза можете открыть.

Мягкий грудной голос медсестры отражается от стен процедурной. Тон ровный, успокаивающий.

Медленно открываю глаза. Расплывается все, словно пелена мешает. Даю глазам время привыкнуть к свету. Фокусирую взгляд на женщине в белом халате. Симпатичная, лет за тридцать. Взгляд сосредоточен на моей щеке, ей прилично досталось в аварии.

– Какое счастье, я прозрел, жизнь заиграла яркими красками.

Губами шевелить до сих пор неудобно.