Чёрный всадник

— А теперь скажешь? Припомнишь, где запрятал золото? Как видишь, я не шучу! Ведь я не для себя стараюсь, а для всеобщего блага, поелику я один ныне радею об отчизне нашей! Понял, вельможный пан?

— Понял… Спасибо тебе, ясновельможный пан гетман, что утешил хотя бы тем, что пытал меня для всеобщего блага, — глухо произнёс Халявицкий. — Но золота у меня от этого никак не прибавилось… Хоть убей, правду говорю!

— Найдёшь! Как припечёт, так найдёшь и домашним скажешь, где найти! Не одного такого упрямца повидал я!.

Не успел Левон и глазом моргнуть, как его поволокли к яме и швырнули вниз, да так, что он загрохотал по лестнице.

— Ну, кто согласен внести за себя выкуп, милостивые паны? — сурово спросил Юрась, обращаясь к остальным узникам, трясущимся от страха и холода.

Двое вышли вперёд. Молча поклонились.

— Что скажете?

— Не пытайте нас, ясновельможный пан. Не сегодня, так завтра принесут за нас выкуп.

— Ладно! Полезайте назад в яму… А вы?

Те, к кому был обращён этот вопрос, опустили головы в ожидании самого худшего.

— Чего молчите?

— Нечего нам сказать, — произнёс один. — Хоть убейте, а выкупа не наскребём.

— Всыпьте ему!"

"Пахолки схватили беднягу, бросили на снег. Это был сильный широкоплечий горожанин.

Затем запыхавшиеся пахолки принялись за следующего.

Экзекуция продолжалась почти до обеда. Но все безуспешно: у людей, по-видимому, действительно не было за душой ничего, и они твёрдо стояли на своём, так как знали, что тех, кто обещал внести за себя что-либо, в надежде избежать пыток, а потом не вносил, впоследствии били ещё более жестоко.

Наконец остался один — Семашко.

Юрась замёрз и был зол от того, что собрал, собственно, ничтожные крохи. Ему было жаль себя, вынужденного, несмотря на высокий титул «князя и гетмана», вот так, самому, взимать со своих подданных чинш[33].