Черный ангел Эльхайма

Поцелуй разорвал ее реальность на «до» и «после», окончательно разрушил ее попытки выглядеть спокойной и уверенной, держать в руках рвущиеся наружу эмоции.

Их третий поцелуй.

Самый жадный.

Самый голодный.

Как будто они и в самом деле были одним целым, как две половинки магнита, которые, оказавшись рядом, просто не хотят существовать отдельно друг от друга. Не могут противиться естественному притяжению.

— Проклятье… - почти простонал он, неосторожно царапнул клыками нежную кожу ее нижней губы.

Она хотела обнять его, прижаться так сильно, чтобы самой себе раз и навсегда доказать – им нельзя существовать далеко друг от друга. Запрещено Вселенной. Но упоительная слабость внезапной чувственной ласки поставила крест на ее попытках.

— Я соскучилась, - прошептала Марори в ответ. – Я сделала столько глупостей.

Он не дал ей закончить: настойчиво разомкнул ее губы своими губами, чтобы через секунду окончательно и бесповоротно свести с ума.

Из них двоих у Крэйла определенно было куда больше выдержки. Потому что именно он нашел силы прервать поцелуй и совсем по-мальчишески, озорно, показать ей язык.

— Ты просто мысли мои читаешь, - выдохнула она, радуясь, что его объятия не дают ей упасть.

— Я знал, что ты оценишь, - плотоядно усмехнулся он. – Предвкушаю твою реакцию на другие вещи, которые я могу ею с тобой сделать.

Об «этих вещах» Марори пару раз довелось слышать.

И она совершенно точно собиралась сгореть от стыда, если бы не окативший льдом взгляд Марроу. Эрэлим стоял за спиной Крэйла и явно собирался «поздороваться».

К груди подступила паника. Марори малодушно подумала, что, пожалуй, очень переоценила свои силы, решив обо всем без утайки рассказать Крэйлу.

Она продолжала верить, что эрэлим передумает вступать в разговор, даже когда он подошел к Крэйлу, помедлил – и протянул руку для рукопожатия. Шанатар пожал ладонь, кивнул в ответ на его «Привет, проклятокровный».

И не посвященный в подробности запутанных отношений их треугольника сразу бы понял красноречиво затянувшуюся паузу. Просто потому, что ее нельзя было истолковать иначе.