Черная башня

Могг занимается стряпней; Могг обновил обстановку в гостиной и повесил новые полки; Могг подыскал Стиву работу клерка у своих издателей, которая может принести ему постоянный и больший доход. Новая книга стихов Могга выходит весной. И лишь мимолетный вопрос — как она себя чувствует? Стив обошелся даже без обычных расплывчатых и неискренних обещаний навестить ее. Ни слова не написал о ее возвращении домой, о своих переговорах с местными властями. К чему? Она никогда не вернется. Они оба знали это. И Могг знал."

"Урсула получила письмо только перед чаем.

Алберт Филби необъяснимо затянул с почтой и вложил конверт ей в руку в начале пятого. Хорошо, что она в тот момент сидела в гостиной одна, что Грейс Уиллисон еще не вернулась со двора к чаепитию. Никто не видел лица Урсулы, когда она читала письмо, некому было задавать тактичные вопросы или еще более тактично воздерживаться от них. Гнев и потрясение помогли молодой женщине продержаться до этой минуты. Она цеплялась за гнев, подпитывая его воспоминаниями и картинами, созданными в ее воображении, она заставила себя съесть два ломтика хлеба, выпить чай, принять участие в общей беседе ни о чем. Только теперь, когда ровное дыхание Грейс Уиллисон сменилось легким похрапыванием, когда больше не оставалось риска, что Хелен или Дот решат заглянуть к ней, когда Тойнтон-Грэйнж наконец окутался пеленой ночной тишины, она могла дать выход отчаянию и тоске, могла предаться жалости к себе самой. И, начав литься, слезы уже не хотели утихать. Нашедшее выход горе было неутолимо. Урсула не могла обуздать рыдания, и это более не волновало ее, слезы не имели никакого касательства к горю или желанию, они стали физическим проявлением, непроизвольным, как икота, тихим и почти утешаемым, — непрестанный поток.

Она знала, что делать. Сквозь внутренний ритм слез Урсула прислушалась. Из-за соседней двери не раздавалось ни звука, кроме размеренного храпа Грейс Уиллисон. Урсула протянула руку и зажгла свет. Лампочка была самой маленькой мощности, какую только сумел найти Уилфред, но все равно почти слепила глаза.

Урсула представила слепящий прямоугольник света, выдающий ее намерения всему миру. Она знала, что никто не увидит его, однако воображение все равно вдруг наполнило мыс шумом бегущих ног, громкими криками. Урсула уже не плакала, и все-таки распухшие глаза видели комнату, словно на полупроявленной фотографии: размытые, искаженные силуэты, колеблющиеся, тающие, различаемые сквозь слепящую завесу, пронизываемую иголочками света.