Человек, который перебегал улицу

Теперь они работали совсем рядом и в то же время дальше друг от друга, чем раньше: прежде Вильям никогда не думал, что близость с ней возможна, а теперь эта мысль не покидала его. Может, это произошло из-за уклончивости Беаты, — она причиняла ему страдания, а может из-за юбки, вздернутой по-модному значительно выше колен, ноги у Ирены были абсолютно безупречные. Своим поведением она, однако, не побуждала к близости, не давала повода сделать хотя бы шаг в этом направлении, и Вильям ничего не предпринимал. Он уже так давно ни с кем не заигрывал, и теперь на это был способен разве только в своем воображении.

Может, он и попытался бы сблизиться, но его очень пугала разница в возрасте. Ему казалось, что она широко распахнет глаза и, изобразив недоумение, спросит:

«Чего тебе, дяденька?»

Обещать он ей ничего не мог. Он был старомоден, считая, что необходимо что-то дать взамен или хотя бы туманно кое-что наобещать.

Ирена была неглупой девушкой, она много читала и сказала как-то, что на танцы вообще не ходит.

Раньше, в семнадцать лет, ходила. Теперь скакать под шейк ходят даже тринадцатилетние, и она в свои двадцать два выглядит в такой компании как бабушка. В клубах, где оркестр с саксофоном играют на вечерах для старшего возраста фокстрот и медленный вальс, кавалеры сплошь закоснелые холостяки, от которых за версту несет козлом или такие, что не раз уже разводились.

Случилось все совсем неожиданно. Ирена стояла у стола и никак не могла разобрать размер, который Вильям на лекале отметил карандашом.

Цифры надо было жирно обвести тушью, под ними более мелкими цифрами указать номер государственного стандарта. Она попросила Вильяма, чтобы подошел и разобрал, что он там понаписал.

Вильям подошел сзади, обнял хрупкие плечи Ирены и хотел рассмотреть лекало, но вдруг почувствовал, что она будто оцепенела, что тело под тонкой шелковой блузочкой слегка дрожит, и заметил, как от глубокого дыхания вздымается ее грудь. Губами он коснулся ее волос и шеи, а она стояла не шелохнувшись.

Он повернул ее лицо к себе и поцеловал. Ее губы были податливы.

В двух шагах от них стояло огромное кресло.

Она отдалась легко, молча, сопротивление ее таяло мягко, как масло на сковороде.

Потом, дома, лежа рядом с Беатой, Вильям оправдывал себя — жена сама виновата в случившемся. Жена и эта проклятая больничная администрация, которая не обеспечивает ее санитарками. На самом деле он гордился тем, что случилось, гордился, что овладел Иреной, что она так молода.