Человек из дома напротив

В чате! Вы можете себе представить такую наивность, ваша честь? Но Эмиль заверил, что доступа нет ни у кого, кроме нас, и мы поверили. Хотя все равно никого не поймали…

Василий почувствовал, что у него заплетается язык. Он сделал глоток, и мысли вновь обрели ясность."

"Он думал, для убийства нужна причина. Но оказалось, некоторые просто берут и вычерпывают из себя смерть, и протягивают ладони, в которых плещется бурая жижа, и глаза их светлы, а на губах у них улыбка.

Легкость, с которой они делали это, опьяняла. Как будто никто не убивал до них.

Было что-то невероятно возбуждающее в мысли, что ты и никто иной решаешь, кому жить, кому умереть. Право воткнуть нож в любого встречного приподнимает над законопослушной толпой, и ты, убогий рохля, не способный приструнить вздорного старика, обретаешь невиданную силу. Удивительно, но в первые дни после того, как Матусевич прикончил свою жертву, Василий даже стал снисходительнее к папашиным придиркам. Невыразимый ужас сосуществовал в его душе с благодушной терпимостью: что тебе выкрики злобного старого ублюдка, когда ты в любой момент можешь выключить его? Ефим звериным чутьем почувствовал в сыне перемену – и притих.

– Все остальное вы знаете, – выговорил он, разглядывая мраморный пол и боясь поднять глаза на присяжных. – Я не хотел бы… Пожалуйста, не заставляйте меня это повторять! Седьмое декабря и семнадцатое декабря… Если б я знал, я бы все это остановил! – вдруг выкрикнул он, сжав кулаки.

Мраморные плиты начали двигаться, но сам Василий загадочным образом при этом оставался на месте.

– Теперь, когда я все рассказал, я свободен?

Судья покачал головой.

– Я никого не убивал, ваша честь! Я ни в чем не виноват!

Под мантией никого не было.

Василий обернулся и увидел, что на скамье присяжных сидят только двое: Вика Косинец и мама Никиты Сафонова. Василий как-то навещал ее в больнице вместе с Никитой. У него осталась в памяти ее улыбка и выражение детской радости, когда она увидела пакет, пронесенный контрабандой под свитером: пирожки с капустой, которые испекла ее старшая дочь, и бутылочка домашней наливки, стыренная Климом у папаши.