Человеческий улей

В лесу совсем хорошо будет, так и доберемся до места.

— Что за место?

— Увидишь, тебе понравится.

Карат, шагавший впереди, заметил среди деревьев нечто непонятное, но не выглядевшее угрожающим. Круг, ограниченный кольцом из воткнутых в землю жердей, посреди него располагались невысокие кучки непонятного мусора. Впрочем, приглядевшись, кое-что опознал: обугленные деревяшки, обгорелые обрывки ткани и кости, с виду свежие. Вот и рука со скрюченными пальцами, а в скверно выглядевшем комке тряпья поблескивает добротно отполированная пряжка ремня.

— Рыбак, тут какая-то арена непонятная. И кто-то на ней круто подгорел.

— Постой, не лезь.

Карат замер, а спутник, ковыляя, приблизился к хлипкой ограде, прошелся вокруг, остановился возле яблони на стволе которой кто-то вырезал перевернутый четырехконечный крест и несколько больших латинских букв под ним — S-T-I-K-S-UM.

— Сатанисты шалят? — предположил Карат.

— Сатанисты у нас не выживают.

— Впервые слышу.

— Ага, я тоже о них не знал пока сюда не попал. Они себя называют Дети Стикса. Твой лучший друг может оказаться одним из них. Улыбаться будет, всегда помогать, последним спораном поделится, а потом заведет в такой вот тихий уголок и…

— Жертвоприношения?"

"— Вроде того. Обычно прибивают вверх ногами к перевернутому кресту и выпускают на тебя зараженного. Он слегка объедает, то, что остается, бензином обливают и спичку кидают.

— А смысл?

— Да секта, говорю же. Нормальному человеку этих уродов не понять. Воруют народ и кончают на кластерах, которые граничат с мертвыми или недалеко от них.

— Что значит мертвыми?

— Мертвые кластеры. Такой если увидишь, поймешь сразу.

— Это где все черное и хрустит как стекло?

— Видел, значит.

— Я через него еле прополз.

— Ага, новеньких там вставляет знатно.

— И что?

— Не помер, но умом тронулся. Обычно помирают, долго там никто не выдерживает. Чем ближе к Удавке, тем таких кластеров больше. А за ней все черное, дальше никому хода нет, конец мира.

— Вроде Удавка рядом, а я только раз натыкался. Правда, тянулся он далеко.

— Это могли два быть, а может и три или четыре. Они часто соседствуют.