Чужой ребенок

Хазаров крайне занят, сидит в телефоне, Каз смотрит перед собой, иногда ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и подмигивает. Мужик на соседнем с ним сиденье вообще смотрится каменной статуей, кажется, не моргает даже."

"Я неловко поджимаю босые пальцы ног, прикидывая, как вообще теперь передвигаться буду, босоножки остались в доме, да и не смогу я на них ходить с растяжением, не самоубийца же… Надеюсь, мы едем к Ваньке. Там мои кросы родимые, должны уже высохнуть после купания в бассейне… Хоть бы не рассохлись…

На ступнях кое-где ссадины, я поворачиваю чуть-чуть ногу, чтоб лучше разглядеть, и неожиданно боковым зрением замечаю, как Хазаров смотрит тоже…

Осторожно, чтоб не заметил, кошусь, и жар приливает к щекам.

Потому что он определенно смотрит на мои голые ступни. И взгляд у него такой… Странный…

Мгновенно припоминается начало этой ночи, его пальцы на моих ступнях, темные, пугающе сильные и жесткие… И как скользил он ими по ноге, все выше и выше… И как потом опрокинул меня на спину, задрал платье…

Жар переливается со щек на шею и ударной волной несется ниже, разбиваясь где-то в самом центре груди, заставляя сердце истерически биться о ребра.

Облизываю губы, сжимаясь, не поворачиваясь, чтоб, не дай бог, не увидел, что я заметила его взгляд, не понял, что я…

Когда Хазаров резко вскидывает голову и смотрит на меня в упор, понимаю, что поздно. Что все уже заметил, все понял…

Отвечаю ему прямым, как удар в челюсть, взглядом. И дышать становится совсем невозможно, потому что Хазаров не скрывает ничего: ни голода, зверского, дикого, в глазах, ни дальнейшего своего намерения по отношению ко мне.

Он скользит взглядом по моему бледному от напряжения лицу, явно читая весь страх, растерянность, вызов, что сейчас переплетаются внутри груди. И усмехается своей неповторимой, едва заметной, лениво-снисходительной усмешкой, разом давая понять, что думает обо всех моих попытках в сохранение себя… Никакого сохранения, никакой личности. Больше никакой.

Наш безмолвный диалог настолько напряженный, тяжелый, что кажется, будто я смену отстояла, причем, одну из самых тяжелых, когда присесть удается только в самом конце, переобуваясь в кроссы из сменных тапочек.

Я изо всех сил пытаюсь сдержаться и не отвернуться, признавая свое поражение и его бесспорную власть над собой, и Хазаров это тоже понимает. И усмехается.

А потом мы приезжаем.

Как-то резко, неожиданно.

Моргаю, видя знакомый забор, и радостно улыбаюсь.